Это подлинное мученичество: нас режут на части, отделяя в нас старое от нового, вообще верное от неверного или как‑нибудь еще, а мы не режем своих мучителей, видим в них неделимых людей. «Творчество немыслимо без жертв». Если верить гимну Пуруша (Ригведа 10, 90), культурный социум и возник‑то в результате принесения Пуруши в жертву («так жертве жертвой жертвовали боги; такими были первые законы»). И не отречься «от самого Человека» мы можем наверное только отрекшись от человека, принося его в жертву. «Сверхэмпирическое приобщение». Да и эмпирическое тоже. Вообще кажется, что при сопоставлении христианского с лавровским первое здорово обессмысливается, а второе непомерно вздувается. Возможно ли сравнение между горизонталью и вертикалью.
[первая половина 1970–х]
К «История, личность, культура»
Любить природное в себе. Какой обман. Это следствие самости, на деле ничего из этого мне не принадлежит. Не принадлежат и образы моего сознания, хотя их никто не видит кроме меня. Глаза завидущие. Оттого что я это вижу еще не значит что это мое. Главное заблуждение, что познанное это мое. На самом деле
, гуны обращаются с гунами. Где же Ты? В рефлексии, в свете светящем. Выпадение из этого трудного света ужасно. Как выпасть из света, когда мы сами свет, иначе чем став не самими собой. Самотождество, единство, свет: вот личность. Откуда же ночные кошмары? Они показывают неисповедимое тонкое могущество человеческой души и предсказывают будущее. Я могу этого будущего хотеть, а могу нет. И то и другое заблуждение, влияние искаженных, непросвеченных образов, демокритовских атомов, некоторые из которых громадны. Будь там, где ты можешь справиться. Страшно делать чужое дело. Кто‑то ravaged my soul и оставил меня разбитым и полуживым. Где добрый самаритянин. Он ближний, вблизи. Не дай тебе Бог отпасть от него.
2.4.1974
Человек загадочная картинка. В нем можно видеть и «терешку» рязанской переписи 1590 года и антропоса. Но осмелюсь сказать, что первое так же таинственно и велико в своей пошлости как второе. Гнусны только гуманистические, эволюционистские и примитивно–аскетические воззрения, делающие из человека машину. Вот что действительно страшно. Страшны, грубо говоря, галстуки и белые воротники, когда они вне ритуала, как некое утверждение себя, а на деле продажа первородства за чечевичную похлебку.
Легко быть вдали, трудно вблизи. Легко падать. Страшно высок человек и может долго падать. Но отпасть от самого себя, когда ищешь себя и не находишь, разве не ужасно? И как трудно потом восстановиться. Труднее чем удержаться от падения. Мысль, сознание это и есть хранение себя, тот мед, которым сберегают мумию. Сладостное раздумие о глубинах, оно и хранит.
На улице страшно. Страшно что раздавит машина. Страшно что остановят власти. Страшно что увидишь хамство. Трудно освободиться от этого страха. Страх и похоть составляют душу толпы. Может, они сами по себе хорошие люди, но отпадают от себя отдаваясь суете. Поймешь сжигание городов. В эпоху костров, печей и пожаров было теплее на душе, человек помнил себя выше. Теперь он отдал ведение за знание, знание за информацию, страшно окостенел, иссох и измельчал. Некая мертвящая сила, цепко хватающая за горло. И вместо восстания человек присмиревает, покоряется. Хотя не всякий. Есть две крайности. Ребенок божествен, пока не смотрит на себя. И светлый человек божествен, пока смотрит на себя.
Иногда думая о чужом покое приходишь к своему. Для σχολή мало надо: кусок хлеба, средняя одежда, хоть какое‑то здоровье. А ведь σχολή самое высокое благо. Надо думать, σχολή не социологическое, а философское явление, оно может возникнуть среди любой занятости.
Если бы ничто не разлучало человека с Его любовью. Но нищета духа, странствие, неимение, только здесь живет Его любовь. Псалмы говорят о жирном устроении. Но есть два жира, до порога и после порога, до перевала и после. Избавь нас Бог от раннего жира. С другой стороны, жир зрелости, умащающий тук преизобилия, от которого не надо отказываться, разве он несовместим с нищетой? Странно, что ты, до экстаза любивший истощаться, говоришь это. Но если ты так говоришь, значит ты что‑то видел.
17–18.4.1974
Когда поезд проходит, ближние предметы летят, по ним ничего не понять и их почти не видно, а медленная смена дальних показывает реально проходимое расстояние. Смена дальних… Перемену ближних мы не замечаем, а дальние вдруг становятся другими — или мы вдруг переставляемся на другое место? Domine, amo te nunc, et volo аmаrе te ex toto corde meo usque ad mortem. Верно сказано, что истинная любовь, то есть единственная, заставляет забыть любовь к людям. Но не самих людей. Сами люди становятся братьями и сестрами. Только через это отношение, к братьям и сестрам, ближнее, семейное, деревенское, возможно что‑то между людьми. Иначе — Götzen, страхи, чудища, отчуждение, фантазмы, перенесения, Левиафан, бюрократия, смерть. Хулиганство тем держится и в том его оправдание, что оно устанавливает первобытный рай прямого отношения между человеком и человеком. Но так как помимо этого в нем ничего нет, оно тут же и прогорает, как остановившийся кадр в любительском кинопроекторе.