И снова; чем ниже пали, тем терпеливее будет снова и снова браться за работу Господь. Он для одних смертное юродство, для других прельстительный соблазн. Спасение в том чтобы увидеть, что Он есть Бог, то есть увидеть Его блестящее торжественное величие. Вот этого не хватает людям, слишком запанибратски привыкшим обращаться с духами.
10.2.1976
Людям отводят глаза. В непроглядном мареве им мерещатся многие хозяева мира, действующие необходимостью, принуждением, закономерностями, взаимосвязями. Но эти не хозяева, они тоже подчинены необходимости, хотя бы своей собственной нужде. Мира причинно–следственными цепями не объяснишь, его суть воля. Мир был бы непроглядно темен, если бы в нем царила всеобщая необходимость; просвеченность, ясность мира говорит о недалеко скрытых его концах, а концами могут быть только безначальные начала, хочу божественное и хочу человеческое. Мир таков, каким его хотят. — Но тут нужна не немецкая надсадная воля, упрямо проводящая себя хотя бы в ущерб себе самой. Такая воля растет из необходимости или из страха необходимости, она титанизм, титанический произвол. Такая воля хочет охватить мир и этим его душит. Плоды волевого деяния ложатся здесь чудовищным грузом на деятеля, в конце он должен всё сжечь и гибнет под горящей громадой, как в Песне о Нибелунгах. А нужна воля распутывающая, выводящая на простор, высвобождающая для светлой свободы. Может быть в этом русский гений? Его воля открытость, а там может встретить Бог, который и сам вольный простор, от изобилия своей воли и свободы создавший всё на воле и просторе.
11.12.1975
Чувственность, вязкая и темная стихия, окутывающая весь мир и слепливающая его в один нераспутанный ком, выставляется нам как реальная сила, якобы неподвластная разуму и духу. Никакие умные сокровища, представляют нам, не устоят перед этим засасывающим болотом. Пока вы порхаете как бабочка, не задевающая грязи, вы в безопасности, но когда‑то «действительность» прикоснется к вам и вам придется склонить гордую голову, оставить свой легкомысленно–надмирный тон и «научиться жизни», то есть вобрать в душу тягостное признание могучей вышестоящей силы, будь то силы бога или мощи коллектива, вообще приземлиться, без фантазий, без заносчивости встать ногами на землю, перевернуться с головы на ноги. Так нам представляют дело, мало разницы кто: будь то отчаявшиеся ненавистники мира или его уверенные «хозяева», держащие власть, или богатые, или соблазнители и циркачи, доносчики и наводчики, улавливатели пока еще летающих бабочек. Они могут подкреплять себя доводами рассудка, но в последнем счете утверждаются не на рассудке, а привлекают всегда одну и ту же беспросветную стихию чувственности.
Чувственность, как считают, легко доступна, потому что наглядна. Она якобы принадлежит всякой плоти. Плоть повсюду в наличии. Вот этой видимой, наличной повсюду плоти и приписываются свойства чувственности, неуправляемость, косность, тяжесть. Особенно смерть и страдание выставляются теми смерчами, которые поглотят всякий свет и в которых никакая выдержка не выдержит, никакой разум не устоит. И в доказательство искушают, предлагают попробовать: испытайте, попытайтесь преодолеть смерть, болезнь. А кто может, поддавшись искушению смерти и болезни, преодолеть их? В этом черпают свою силу реалисты. Признать реальность, скорее признать реальность! очевидную реальность! наглядную истину! Посмотрите на врага! поймите, что против него нужно вооружиться — передовым учением, физической закалкой или просто оружием. Для успеха этого вооружения человека заставляют делать многое, трудиться, защищать в основном других, отчасти и себя. Но какой ценой и с какими ничтожными результатами, в основном иллюзорными. Смерть и страдание не побеждены, наоборот. В горячке тотальной борьбы приобретены против них шоры и взор вперяется в тонкую мечту о победе, того же, что на пути к ней человек и коллектив давно уже потерпели поражение, не видит.