И вот у того, кто дает миру выпасть из своей памяти и не чует ничего кроме своего воображения о мире, память отмирает. У другого же наоборот деятельность ума наслаивается в памяти по мере отхода текущего момента в прошлое, причем он intelligit, т. е. выбирает между картинками, которые хранит память. И что же, у такого человека все совершается без пути и в понятиях нет порядка? Нет же, наоборот вещи складываются в схему, только не головную и плоскую, а в живительную, когда многообразие мира само собой упорядочивается в простой бездонный образ.
[1–ая половина 1970–х]
Мир человеческий это единая осмысленность, сплошная ориентированность; век сей. Или мир это всякое Божье творение? Тогда он космос. Мир как век сей и мир Божий как космос бесконечно разнятся. Первый это сетка ориентации. Второй символическое свидетельство божественного присутствия. Его можно называть также природой. Ты так думал, когда шел в четверг 12 августа рано утром («раненьким утречком», как говорит старец Таврион) к храму в Спасо–Преображенской пустыньке. Шедшие туда же верующие и молились и будут молиться об оставлении мира, но все они вместе с их мыслями и молитвами плотнейшим образом связаны в сплоченный мир. Таково освящающее действие надмирного начала. Напротив, в так называемом миру бессвязная смесь мирского и духовного производит пустыню, продуваемую всеми ветрами, рассеянный песок.
Трудно понять простейшие философские выкладки. Они кажутся абракадаброй. Московскому служилому человеку неловко с философией, как вечному пешеходу неуютно на лошади, как корове не по себе под седлом. Диалектика не для северных умов, как едко писал Иванов в предисловии к «Прометею», разумея русские умы. Но в России ведь не только служилый человек. Есть ли в ней что‑нибудь еще живое?
15–15.8.1976; 15.6.1976
Собирание грибов. Непонятно, благодаря чему из «земли», какой залегают шаткие значащие потенции, вырастает растение языка, как бы из одного семени разные языки. Как бы кристаллизующее начало по–видимому залегает в очевидности, открытой каждому человеку. Она бессознательно и мгновенно выбрасывает из себя некий задел языка, который с тех пор руководит и ведет в построении мира. При этом сначала шаткое и необязательное слово становится жестко обязательным (как в религиях). Вспыхивают отдельные слова, на туманную ажурную ткань языка наседают громады человеческой воли. Другой путь: медленное распутывание ткани, оставление языка в самом себе, шелестящего легкого покрывала Летучий указывающий жест, порождение шепота или даже молчание того, что заповедано человеку. Заповедное, заветное.
15.9.1976
Там, где не хватает человеческого разума, а где его хватает, на сцену выходит, ради спасения мира и человечества, божественная мудрость; и недоделанное, недодуманное одними перекидывается в свою страстную противоположность у других. Друзья внезапно становятся врагами, стражи порядка таинственными хранителями бунтарей и анархистов, безобразие воспитателем красоты. Так разделяются миры, и чем больше полярность, чем плотнее изоляция, тем больше жизненной энергии конденсируется между этими пластинами. Разъедающая тонкость либералов плодит дремучую тупость консерваторов, Восток служит стимулом Западу, Китай обличает Россию. Все движется к сплочению, но не в сером безразличии, а в несказанной подробности единого организма. И двигатель всего человеческая свобода.