Совершенно естественно, что оправдываются только предопределенные. Как одним людям предопределено родиться и не погибнуть, так некоторым людям предопределено быть оправданными. Но и тут нет автоматизма: как для рождения нужно человеческое участие, так для оправдания нужна вера. Вера в то, что не мы сами оправдываемся, но можем быть оправданы. Вера как бы открытие дверей для божественного творчества и божественного мира, разрешение Богу действовать, иными словами, принятие Божьего интереса как своего, даже с риском того что Он будет действовать не в интересах верующего.
28.4.1977, 11.5.1977
Так привыкаешь сближать русское вера с латинским veritas, что иногда путаешься между ними: читаешь veritas (у Николая Кузанского), а понимаешь как то, чему можно и нужно доверять. Вера это выявление достоверного и доверие к нему. Или это благоговейная настороженность в заведомом присутствии того, что может и должно быть увидено.
11.5.1977
Правда атеизма: Бога нигде нет. Кто не пережил этого с последней сомнамбулической ясностью, тот едва ли может правильно верить. Дело в том, что в этом состоянии невозможно успокоиться, оно тревожно и невыносимо, в нем не остается и следа обманчивой сладостной доверчивости. Это очевидно состояние ницшевского Заратустры. Строгие ученые возможно дисциплинируют свой ум в таком состоянии. Но закоснев оно портится, превращается в дурную резиньяцию: отказ не от самости, а от новых и неожиданных сторон самости (это парадокс: самость может развернуться лишь когда отказываешься от нее, бросаешься в воды, идешь в народ). Само по себе жесткое и тонкое, озаряющее знание, что Бога нет, это наверное неизбежный и необходимый порог, если не переступить который, нам придется мыкать горе с зачумленным богом нашего собственного изготовления.
11.5.1977
Познание того, что слово не в нашей власти, на первый взгляд осложняет отношение человека к нему. На самом деле пока мы контролировали бытие словом, мы были насмерть привязаны к нему, чувствовали себя магами, молчали или грешили (Флобер). Открытие, что слово не от нас и не к нам, а что мы его вестники, носители, делает отношение к нему легким и захватывающим. «Как дерево, растущее у потоков вод». Только такое понимание слова может дать нужную свободу в нем. Конфуций: «От языка требуется лишь, чтобы он нес смысл» (ХV, 40).
11.5.1977
Древние общества тонули в глухой смертельной вражде: за оскорблением следовала месть. Не отомстишь — позор. Месть вела одних к мужественной или заслуженной смерти (потому что немужественная смерть заслужена), других к гордости торжества над уничтоженным врагом, к достоинству победителя, хозяина положения. Правда, победитель тоже рисковал погибнуть для поэзии, любви, юности, теряя невинность. Но все равно участь не мстивших и опозоренных была хуже: они попадали в рабство. Как видим, вырваться из этого круга некуда: не оскорбленным не проживешь, поэтому погибни, живи на костях врага или стань рабом. В наше время отношения между людьми не достигают уже такой знойной ясности. Человек много живет «внутренним», оно как подушка вбирает в себя резкость, которая в седой древности не замедлила бы проявиться в поведении. Появилась «сдержанность». Кровная месть перестала определять жизнь общества.
Так ли?
21.5.1977
«Как рыба, вырванная из своей стихии и брошенная на сушу, дрожит эта мысль: лишь бы вырваться из‑под власти Мары». В глуши страны, осевшей в допотопных переживаниях, что могут сделать несколько связанных любовью к ней умов? Одни не слышат и не видят, другие продолжают кричать и глохнут от собственного крика. И после этого даже видящие и слышащие не знают, угодны ли они Всевышнему. Третьи предаются безудержным и мстительным фантазиям. Вечный, ничуть не полегчавший вопрос давит неподъемной глыбой: Что делать? И знает что делать, кажется, только этот вопрос: он делает все шатким, двусмысленным или распутным.
1.6.1977
Судьбы, действуя в миллионах и миллиардах, слепы к отдельному человеку. Но человек не обязательно слеп к судьбам. Тогда он видит, что хотя, или потому что, каждый вполне замкнут в коросте страха и наслаждения, насыщается неведомой силой другой, неприступный для человека мир, который круто и жестко начинает вершить отмщение, владеть и править людьми. Этот грозный судия редко подолгу ждет, и он на самом деле совершенно недоступен звону злата. Мощные силы судьбы открыты в своей стихийной первозданности, они даруют свободу и присутствие богов. И через них открывается таинственная связь не с отвратительной и скучной массой современного одинокого человека, а с завораживающими и туманными зорями всечеловека. Если нам здесь закрыт западный путь бодрого братства творящих воль, то открыт восточный путь растворения в стихиях судьбы. Сладостное таяние и мление перед необозримой мощью неумолимой судьбы главное чувство, связывающее восточного человека с истоками бытия. Оно убивает волю и ум, но оно же единственное спасение, когда западный путь пройден до тупика. Запад не может существовать, не припадая к таинственным источникам Востока. Но и Восток истает и умолкнет без западной настойчивой воли.