6–9.8.1977
На воскресной проповеди о. А. говорил о том, как Господь исцелил расслабленного. Человек не мог бы этого сделать. Как расслабленный, всякое слово только человеческое шатко, болезненно. Его может восставить и исправить только Бог. Поэтому человек говорит и пишет и не знает, как отзовется его слово. Только по его вере, стало быть не к неверующему и бредящему наобум, Господь может прийти и спасти то, что само от себя спастись никогда не спасется. Так что не только начала слова (альфу) дает Бог, но и последнее совершенство слова, выручая его, дает тоже только Он (омегу). Может быть, даже наобум сказанное слово Бог может спасти — случайно, просто так, по милости. Но взятое у Него как у альфы слово и не возвращенное Ему в сердечной простоте — вот уж никогда, не по злобе, а потому что оно само скрывается от Бога; даже и не скрывается конечно, а просто сразу тем самым исчезает, гибнет.
9.8.1977
Самосознание может удушить. Если направляешь его на себя — все равно, варишься ли при этом в собственном соку или пишешь, общаешься — получающееся совершенствование грустно, давит. Это как если бы ворона получила самосознание. Она может быть только стала бы много несчастнее. Не зря самосознание только у человека; он может его отдать Богу, который дает обещания счастья. Безумствующая ворона наверное уже не смогла бы безумствовать, если бы получила самосознание. Только человек может даже с самосознанием безумствовать и ликовать от невыразимого. Совершенствование по Евангелию не доделки и подчистки, а возрастание, достижение полноты. Совершенный значит просто взрослый. Обещано однако, что такому взрослому открывается Царство. (Здесь блаженство кропотливой работы.) Совершенный это способный безумствовать во всей полноте и открытости.
Впрочем, я может быть оболгал ворону. Возможно она тоже способна безумствовать с самосознанием, только оно будет очень трагическое, трагичнее чем у человека.
22.8.1977
Знак естественного языка отличается от условного тем, что даже при волевом применении и установлении всегда строится в оглядке на то, что можно было бы назвать авторитетом языка. Искусственный язык по нашей договоренности возникает между мной и тобой, естественный язык предполагает в нашем диалоге нечто третье: язык отцов, язык Других, идеальный язык. Можно вставать к авторитету языка в разные отношения: рабски держаться литературной нормы, справляться со словарями перед употреблением каждого слова или наоборот создавать свою собственную норму, стиль. Все равно оценивать и просто даже понимать меня будут не по ценности и старательности моего подхода к авторитету, а по своим собственным представлениям о том же самом авторитете языка: всякий считает, что может обратиться прямо к нему. «Человек, который пожелал бы создать неизменяющийся язык для будущих поколений, походил бы на курицу, высидевшую утиное яйцо: созданный им язык волей–неволей был бы захвачен течением, увлекающим вообще все языки» (Соссюр).
4.9.1977
Невидимое не обязательно далекое светлое место идей. Оно отрицательно определяет наш малейший шаг. Мы своей жизнью, самим фактом своей жизни подвергаемся опасности оказаться за пределами жизни, по ту сторону видимого, в темноте. Гниение и тлен над нами нависают. В страхе мы всеми силами цепляемся за общее и бессмертное; нас никакими силами не оторвать от той крупицы Настоящей Жизни, к которой мы прилепились. Неточно называемое «наслаждением» вовсе не случайная приятность тела; никто не готов так страдать и даже умереть как страстный любитель женщин; завсегдатай ресторанов, масляный толстяк лучше проголодает несколько дней чем прикоснуться к скудной пище, которую каждый день ест аскет. У старого сластолюбца аппетиты острее, хотя тело уже увяло. Люди, которые действительно ничего не знают кроме приятности тела, теряют в конце концов вообще вкус к удовольствиям. Страстно любить что‑то, пусть пирожное или власть, не такая уж частая вещь, она дается только почуявшим вечные сладости, потянувшимся за нездешними веяниями.