21.12.1983
A streak of madness in mankind. Of what particular kind m Russians? It certainly is there, hard to define, easy to see. В общении с иноплеменными, с иноверцами человек распоясывается, он колонизатор. В России цивилизация была колонизация. На месте якобы ничего нет, все ввозить, насаждать. Это от Стефана Пермского до… Мы тут, покоренные народы, были вынуждены или погибнуть — или принять их язык и закон («веру»), внешне забыв свое. Поэтому мы не смеем помнить о свободе, которою возможно пользовались до русских. Теперь у нас с ними общая судьба. Поскольку с ними смешались мы, потерявшие национальное лицо, они тоже перестали быть собственно нацией и стали организацией. Таково наше положение. Хотим мы этого или не хотим, для нас осталась возможна только идентификация всечеловека, европейца. Еще слава Богу что мы хоть так пристроены. Начинаем строительство жизни с самого искусственного что можно придумать: с выбора своего поведения, нравственности, потом цели и т. д. То есть попросту говоря встаем на голову. Спасибо и на том.
23.12.1983
Меня интересует правда просто так, ни для чего. Она и манит, и чаще колется и холодит, зато она одна не обманет, она ведь и есть то что есть. Я раньше слишком увлекался таинственной траекторией бытия, т. е. нельзя этим конечно увлечься слишком, но я как бы неправильно брал отсюда право манкировать другой стороной, тем что вещи и люди неотменимо такие, а не другие, я думал о них мечтательно. Как в дыму, я мог все тогда себе позволять, я имел свои перспективы. Теперь, когда я умею если захочу ясно и трезво видеть, что вокруг меня, моя малость, вынужденное молчание меня укалывают. Так мало, почти ничего нельзя сказать. Речи, разговоры кругом, в которых пожалуйста участвуй, только увеличивают плотность молчания. И все‑таки я хочу этой строгой правды, и хочу и буду говорить и быть только в ней.
23.12.1983
Движения мысли иногда слышатся так же отчетливо как движения тела, но страшно посмотреть, чем только она у нас занята. Какие‑то ужимки и прыжки.
28.12.1983
Я читал вчера из «Закона Божия», что безвольный это тростник, ветром колеблемый, и как важна, необходима для всякого человека сильная воля, и утром, не без влияния этих слов, рано встал. «Но ты же тростник, ветром колеблемый!», сказала Р. Да: некоторые люди именно тем, что они решаются проявить свою волю, как раз обнаруживают безволие.
25.12.1983
Человек прилепляется к собору, дворцу, частному дому; если его оттуда выгоняют, он бродит по улицам города и греется теплым духом из дверей и форточек; если запрещают бродить, он живет на нарах или в подворотне и питается воздухом, сам себе что‑то мурлыча под нос; если громят подворотню, он доживает последние часы брошеный на пустыре и в промежутках странного сознания слепыми глазами видит невидимый порядок и покой. Потом он замерзает и думает, что все это в конце концов не так страшно.
Кто приходит громить? А никто, ведь бомбят с воздуха, примерно как ты бьешь муху. Ты растрачиваешь свою жизнь, губишь время, силы, человечество, и он свою; на тебя находит и ты потом жалеешь, и на него. Ты чуть не набросился на ту девицу и чуть не подрался с К. Он нехорош, он тебя раздражает? А ты — никого? Наоборот, ты, вполне возможно (я не гадаю и не теоретизирую), раздражаешь многих много больше. Ты спешил, кого‑то перегнал, упал, ушиб колено на портике, а мог сломать ногу. Вот и всё. А если ты распланируешь всю жизнь чтобы исключить такие неожиданности, то тебе станет так скучно, так пошло, что тебя из милости подберет болезнь вроде диабета или рака и ты втайне будешь ее благодарить за спасение тебя от самого себя.
27.12.1983
Надо хозяйственно разобраться. Плох не марксизм, а наше отношение к нему. Мы почему‑то читаем его с сентиментами, тревогой; сразу включается русская апокалиптика, взвинченность. Мы люди истеричные, психованные. То, что мы умеем самоанестезироваться ради чуточки необходимого для жизни покоя, мало что меняет в деле. Мы можем тут же взорваться и пойти на всех. В нас очень сильно подозрение, что все не так и что если уж по–серьезному, то надо всё крушить, церемониться нечего. В картине Василия Ивановича Сурикова «Переход Суворова через Альпы» якобы свежий задор, но он замешан на горькой сердечной надсаде. У нас очень мало кто может и еще меньше кто хочет жить скромным ремесленником, который читает «Капитал» совсем с другого конца. Мы все по существу остались частные хозяева, малые цари, наш идеал автаркия, а не прилежность, не честность перед заказчиком. Попадая в нашу среду, марксизм действует как палка в муравейнике, уже взбудораженном. Палка не учит или учит в другом смысле. Но если большое историческое тело еще живет, оно должно уметь выявить и сберечь ростки здоровья. «Раб ласкает палку, которой побит». Безнадежный раб — да. Но тот, который встает на ноги и не хочет снова лечь (но как же сильно надо не хотеть), должен во что бы то ни стало разобраться, почему палка была ему сладка, почему его рады были не бить, да он требовал.