9.2.1983
Интерес к людям обычно бывает неявным интересом к себе. Что останется от первого если не станет второго? если нас будет интересовать только невидимая жизнь мысли? Многое, что в человеке идет от суеты, тщеславия, неразберихи чувств, всё поверхностное уже не будет отождествляться нами с человеком, на месте всего этого мы будем видеть немую, замученную душу. Только к ней, забытой, но вещей, мы будем хотеть обратиться. Участие в чем бы то ни было условном нас уже не привлечет.
Старообрядцы. Они тесно связаны между собой, нашли своих чтобы вместе отгородиться от чужих. Общение элит на этом же основано. Люди сближаются чтобы не сближаться, хоть не с этими, но с другими. Отгородиться от болезненного общения безболезненным.
Человек в жизни, как перед смертью, один. Большинство связей бывает по недоразумению. Но есть люди, о которых мы думаем, которые как бы продолжают нас. Некоторые из них в прошлом, некоторые теперь, некоторые возможно в будущем.
1.2.1983
Состояние толпы. Она задним числом констатирует: «Вот я вошел в автобус, вот я заговорил, вот я неожиданно упал вместе со стулом и, кажется валюсь назад». «Я кажется влюбился». «Я кажется пойду на историка сегодня в бывшем военном кителе». «Кажется, это такая же обитая железом лестница как та, на которую я поднимался в ту ночь когда не спал». Только если мне посчастливится (а многие думают что это несчастье) в то же время говорить о своем состоянии и меня поймут не обманывая, а на деле (или я буду описывать его), я знаю проблески, похожие на пробуждение, в гуще этого сна. Видеть и слышать немного по–настоящему, а не только этими глазами и ушами.
[≈ нач. 1983–го]
Вечный покой. Вечно сияют солнца в небесах, туда отойдем. А пока? в общем‑то всё равно? Если мы essaim de la mer d’infini, то конечно все равно. Мы уже в раю, и прав Розанов. Но если иначе, тогда другое дело. Но тогда нужна вера, что хоть что‑то в нас воскреснет. Нужны снова боги. И достаточно ли одного.
15.1.1983
Война ввела насилие в обиход — или вернее была преподана и использована как санкция на него. Крыло войны отнимало простор для дыхания, заставляло сжаться и в сжавшемся комочке–семье начинал главенствовать тот, кто, казалось, имел больше всех силы и энергии дать отпор.
24.1.1983
Можно и так ведь: быстро, легко уйти духом. Что останется? Вещь, которую каждый без труда и забот может вырастить за несколько месяцев, как цветок на окне. Жизнь глобальна, разлита по планете: от нее не убывает, если отмирает что‑то живое; а то и прибывает. Жизнь любит рождения и смерти.
Люди знают всё и пишут очень умно. Сказано всё и перевсё. В этом гвалте сначала теряется другой голос, говорящий наново простые вещи, идущие — откуда? Из простора души. Уже есть этот мир, как он сам есть, он сам и говорит о себе, и никто не может судить, когда это надо, кому и зачем. Это видит только он сам. Он может угнездиться на свалке и на краю пропасти, никто не видит. Это Платон называл идеей: видом, родом, который есть, рождается и живет, как ему одному известно. Вопрос об обеспечении. Надо похлопотать об обеспечении.
2.3.1983
Слова во сне: «святыня; почему она не только в себе, но и в нас». Благодать схоластических вопросов. Они имеют как бы косвенное отношение к прямым волнениям и заботам, но как эта «слепая» отрешенность целительна. Между делом будет решено в сущности всё. С самого начала в спокойствии, обстоятельности, объективности размышления уже достигнуто то, что должно будет дать решение. Как противоположен этому разоблачительный и будоражащий дух нашего времени. Человека задевают, смущают, заставляя подозревать в себе чудовище и злодея. Человек должен оправдываться от самых азов, ему не дают никакой форы. Не случайно люди рады отождествить себя хоть с машиной, чтобы хоть что‑то иметь за душой.
А в самом деле, какая же святыня вне нас? Только та, которая нами же поставлена. И по–настоящему свято только то начало в человеке, которое ставит святыни. Атеизм, казалось бы, не ставит святынь, однако он редко бывает вольтеровским, а обычно так жмется, стыдится, опасается и умалчивает, что ясно, что он бережет какую‑то темную святыню. Христианство назвало свою святыню, а он не хочет. От этого он чувствует себя безопаснее христианства в своей святости.