Укутавшись с капюшоном в меха кровавые, Гай направился к Палацу. Впереди стелились горы Забвенных Ветров, что расходились по воздуху ореолом святости, одной и единственной, родной и природной. Сугробы стали гуще, вьюга разошлась по снегу дуновениями столь колоссальными, что тело смертное от жгучего холода возжелало бы смерти. Но Гай лишь дразнил её. Снова и снова он резал и кромсал, и, неважно где или сколько, он делал, что было должно. Сквозь рёв скал тихонькой моросью на слуху являлись хоры капелланов. Палац был всё ближе, мрамор колонн его гласил криком Духа, по всем землям Восстания. Восстание! Восстань душа людская! Сбрось с себя страх и прими судьбу, такой, какой стала она! Подойдя к стенам града горного, грешник прошёл сквозь позолоченную арку. Врата Палаца были открыты для всех и каждого. На белоснежных площадях бродили тысячи людей, сотни священнослужителей, размахивали кадилом, шагая верными колоннами. Поступь Гая затерялась средь толпы, собравшейся у стен Палаца. Паломники, кающиеся, крестьяне, воины и даже знать. Каждый был един на подъёме к трону Святого Ники. Сжимая ящик, Гай вошёл в Палац. Свет золотистых гобеленов опускал на него пронзающий взор, мраморные полы стелились как снег святой по всему Восстанию, а в середине зала огромный золотой трон, к которому толпой выстроились кающиеся, моля и завывая. Гай встал за ними, сквозь десятки голов он разглядел его воочию. Сам дважды святой Ника, во всей своей плоти. Нежный белый мех стелился по его младенческой нежной коже. Бесцветные длинные волосы ухоженно свисали с плеч, переплетаясь в причудливые косы. А его лицо, столь светлое и невинное, казалось каждый видел его в своих самых ярких снах. Рука его сжимала когтистую ржавую перчатку, с ворохом алых трубок. Грешники падали на колени, моля Нику, и тот отвечал почти каждому. Нежно подходя к ним, как мать к дитятку, он впивался когтями в их головы, вынимая кровавые коконы гнили, после чего поглощал грех, как самый спелый плод, не роняя ни капли. Каждый из грешников уходил счастливым, одухотворённым, будто бы каждый из них в один миг позабыл, какие мерзкие поступки вершил своими руками. И вот наконец очередь дошла до Гая. Склонив вниз голову, он укрыл лик свой под тьмой капюшона. Упав на колени, Гай протянул вперёд чёрный ящик. Ника гордо вытянул навстречу когти своей перчатки, что, как и любой дар Восстания, усеяна была древними рунами, что не было дано прочесть, никому из ныне живших. И руны гласили:
«ОДИНАРНЫЙ ЭКСТРАКТОР БИОЛОГИЧЕСКОЙ ЯЧЕЙКИ ИНФОРМАЦИИ. НЕ ПРИМЕНЯТЬ НА ЛЮДЯХ! ИЗГОТОВЛЕН В ИКП-127.4»
- Грешник? Что за дар ты тянешь к трону моему? – голос Ники был высок, как у молодой девы.
- Это дар великого града Адкаласас, - голос Гая успел стать хриплым, промёрзшим и неестественным, - града, откуда родом я.
- Вот как? И что же это за дар?
- Я скажу. Но сперва. Взгляни в меня. В мой самый страшный грех. И ты увидишь…
Гай снял с головы капюшон. От ужаса святой схватился за рот, вся стража поникла. На лице грешника не было плоти. Его выпученные глаза дико глядели в Нику, а кровавый рот расходился в улыбке с растопыренными наружу зубами.
- Видишь? Мой дар - свобода! Смерть!
Гай открыл чёрный ящик, достав из него огромное нечто. В его руки легло холодное стальное ружьё, покрытое плотью и кровью. Грешник направил дуло в Нику. Один быстрый выстрел, взорвал его нежную голову на сотни мелких кусочков. Все и каждый, кто в Палаце мог стоять на ногах, пали на колени, не веря глазам своим. То был не сон. Святой смертен. Скинув с трона бренный труп, Гай уселся на него, сжимая в руках саму смерть, что стала его опорой. Наконец-то, после стольких лет. Он стал свободен. Теперь он подарит свою свободу. Всему Палацу. Всем землям Восстания. Свобода упадёт в каждый уголок, где есть жизнь. Чудо свершилось.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов