- Меня правда заставили. Верьте - нет. В ту ночь, старшие чтецы возвращались с празднества. Они ворвались в храм, я чистил иконы, сестра моя придавалась вечерней молитве. Они, как всегда, пришли поиздеваться надо мной, схватили за волосы, тёрли моим лицом полы. А потом сказали, что прирежут, если я… Не сделаю это со своей сестрой… Им на потеху. Я тогда думал: всё лучше, чем смерть, но нет! Нет! НЕТ! Надо было сдохнуть! Они сказали, я сделал это по своей воле. Сестра смиренно кивала головой. Она была маленькой, ничего не понимала. И вот я здесь. Мой шанс раскаяться, начать новую жизнь. Я так верил, что моя жизнь могла чего-то стоить, раз мне дали шанс… Если завтра я умру, то ради Морозного Духа, трижды святой земли и нашей великой ноши.
- Дух Морозный наверняка простит тебя. Тяжела ноша верных ему. Узнаю епископов Каземириса, много этих тварей по пикам сажал.
- Ч-что? Еп-пископов? Н-на пики?
Гай заинтересовано поднял на Равика глаза. Равик же всё курил и курил, пока остальные ждали от него ответов. Казалось, ему тоже было очень тяжко начать свой рассказ.
- Я не из Адкаласаса. Дом мой далеко от этих земель, даже и не помню его толком. Помню лишь как юнцом пошёл воевать. Так всю жизнь свою и воюю. Как гвардейцы мы зачищали деревню за деревней, не оставляя за собой ничего, кроме пепла. Дети, женщины, старики, вообще без разницы - все умирали. От моих рук тоже.
На лице Равика повисла маска сожаления, казалась, он хотел лить слёзы, но будто бы, просто не был на то способен.
– Легионы Каземириса, какими бы сырыми они ни были, брали нас числом. Весь мой отряд либо закололи на месте, либо пытали до смерти. А меня кинули гнить в темницу, хотели обменять на кого-то из своих. Но война быстро закончилась, мой народ либо разбежался, либо примкнул к Адкаласасу. А про меня, видно, забыли, так и гнил в подземелье, долгие годы. Я решил, то было платой за мои грехи. Каждую ночь я молил Дух Морозный об искуплении. И вот оно, моё паломничество, что смоет с меня всю эту заразу. И без разницы мне, рукой святой или боем бравым.
- Право дело, – закивал Монтифик, – каждый на Восстании заслуживает искупления. Коль каешься - заслужишь прощение Духа Морозного, как и каждый из нас…
- Каюсь я. И буду каяться. Ибо слава Духу, гнев во мне боле не таится.
Равик взял флягу с водой, запив хрипевшее от табака горло. Гай отвернул взгляд в сторону. Ящик лежал рядом с ним. От одной мысли, что глаза его больше не видят образ ноши святой, мальчишку трясло как собаку.
- А теперь ты, пацан! – крикнул Равик, Гаю, – Как там тебя звать? Расскажи нам, за что ищешь ты искупления?
Гай повернулся к остальным, невольно приложив руку к ящику. Пятна под глазами были темнее мглы, кожа бледнее чем у трупа.
- Меня зовут Гай, и я… - после этих слов он запнулся, взгляд его бегал по комнате, пытаясь что-то найти, но вот что, видимо и сам Гай не мог понять. Он испугано посмотрел в глаза Равика. В порыве паники, его тощие пальцы, жадно впились в волосы, – Простите меня, простите, пожалуйста. Я очень хочу сказать. Но я не помню. Совсем ничего. Только темница и я. Но я точно знаю, я сделал что-то очень плохое. Непростительное, скверное…
- Гмм, – томно промычал Равик, – Дело твоё парень. Мы не судьи, все здесь лежим в одной яме. Даже если ты не хочешь говорить - это твоё право, снега одинаково лягут на каждого из нас.
- Свята речь. Слово твоё стоит не мечом Равик, – уверенно произнёс Монтифик, – ты стал пастырем нашим, провёл через снега во славу ноши. Я низко склоняю голову пред тобой.
- Будет тебе, пред кем склонятся. Побереги силы на завтра. Врагам от нас поклона не будет. Только верный взгляд и острие клинка.
- Тогда. Пусть наша последняя ночь будет сладка и покойна. Доброй.
- Доброй.
Монтифик укутался в меха, разложившись возле двух поперечных камней. Равик затушил самокрутку и, зарывшись в капюшон, сомкнул тяжёлые веки. А Гай всё сидел, не сводя глаз с пламени костра, пытался вспомнить, как оказался он средь кающихся, не зная причину своих покаяний. Внезапно - удар по груди, словно что-то стукнуло в сердце со всей мочи. Дыхание перехватило. В панике Гай выбежал из пещеры, упав коленями в сугроб. Быстро вдыхая холодный воздух, он пытался прийти в чувство, но голова кружилась всё сильнее. Ему очень хотелось сделать «это». Здесь и сейчас, пока никто не видит. Он делал «это» так часто, оно придавало ему сил, успокаивало рассудок. Всю дорогу у него не было возможности, и вот, наконец, долгожданный шанс. Гай резко засучил рукава одежды, оголив бледную плоть своих вялых рук. На руках не было пустого места, вся плоть была усеяна шрамами. Большими и малыми, давними и свежими. Казалось руки его кромсало целое полчище. Но нет, всё это делал лишь он сам. Истязания во славу Духа, хоть и было свято, но даже в святейших из деяний нужно знать меру. Он ничего не мог с собой поделать. Это было необходимо. Оголив небольшой кинжал, Гай приложил лезвие к старому шраму. От ощущения стали по ногам пробежали мурашки, дыхание успокоилось.