- И это ты называешь карой? Да меня деревенские по хлеще кромсали! Пхах! – наездник продолжал вести клинок сквозь плечо, прорезая рану, - Знаешь, что, Равик! Я запомнил тебя не потому, что ты лютый воин. Нееет, таких в роте было отбавляй. Просто твоё имя, ебать какое забавное…
Смерть подступала всё ближе. Равик смиренно закрыл глаза, приняв боль и поражение. Наездник собирался было обрубить его руку, но резко в ушах зазвенел адский грохот. Сначала, словно гром упал с неба, а затем… Громкие и пронзительные звуки, точно кто-то бил в дерево, быстро и чётко, разламывая ствол на мелкие кусочки. Никогда ещё до ушей человека Восстания не доходил подобный звук. Столь чужой и пронзительный. Наездник поднял голову вперёд, взгляд застыл в ужасе. Все и каждый из остатков его банды, лежали окровавленные, растекаясь безобразной массой плоти по белоснежному снегу. А в телах десятки кровавых отверстий. Сквозь трупы, навстречу, шёл Гай, сжимая в руках своих чёрный ящик, точно неся дитя собственное.
Зубы наездника со страхом заскрежетали, - Т-ты?! К-кто таков?! Ч-что ты с ними сделал?!
Гай молчал, он глядел в свой ящик, продолжив уверенно шагать к наезднику.
- Не подходи ко мне! Слышишь?!
Наездник в ужасе потянулся к клинку, но Гай резво прыгнул на него, впившись своим тесаком в его замотанную голову. Наездник закричал от боли. Рука Гая кромсала его голову, удар за ударом, пока крики не становились всё мучительнее. Жизнь покинула наездника, крики стихли, но Гай всё кромсал, наслаждаясь звуком хлюпающей плоти. Наконец, закончив, он встал на ноги, склонив голову к умиравшему Равику.
- Г-гай… Неужели ты, е-его открыл? – из последних сил спросил Равик.
- Да. Но не я его. Он меня. Я вспомнил. Вспомнил, как кромсал плоть, и совсем не важно чью, кромсал и резал. Вот, что важно.
- Лишь святому дано видеть дар. Как ты посмел?
- Нет, Равик. Ни святому, ни мужу, ни жене. Лишь тому, кто оковы сбросил. Тому, кто свободу принял. А ты всё ещё слеп, Равик. Нет тебе спасенья, и не было его с самого начала. Ты есть руины. Пустые и древние, кровавые и одинокие. Но теперь ты таков. Руины взведутся в град, но не что не смоет кровь. Кровь и плоть - то, что вечно. Нет прощения грехам, нет им отпущения. Есть лишь существо и его порука вечная. Так сдохни же. Сдохни и познай свободу свою. Жалкую и плененную…
Дыхание Равика замерло, глаза застыли на месте, дух покинул тело. Снега медленно покрывали трупы прошедшей битвы. Кровь растворялась в сугробах Восстания. Обнимая ящик, Гай вышел из каньона, он чувствовал ещё одну жизнь, где-то совсем близко, жизнь что жаждала встречи с ним. Сквозь снег и вьюгу к нему вышел слепой кастелян.
- Грешник… - поводив носом, кастелян схватился за клинок, – этот трупный запах болезни и гнили. Гай Ур. Я знаю тебя. Убийца, маньяк, Кромсатель. Оставь свою миссию. Отдай мне её. Отдай мне смерть.
- Считаешь себя достойным смерти?
- Я считаю себя достойнее святого Ники. Ибо деяния его лживы, а помыслы скупы и убоги. Не творит он чуда, не достоин в руках своих держать смерть. Не заберёт он твой грех. Я знаю.
- Правда?
- Да. Я сам раз пал пред его троном. Он взглянул на меня. И сказал… Что я безгрешен. Но нет. Это не так. Моя семья сгорела при пожаре. Все и каждый. Я слышал их крики, они задыхались. А я стоял снаружи… Поддался страху. Не мог смотреть на их мучения, но и страшился умереть во славу их спасенья. Я выдавил глаза свои. Чтобы не видеть никогда мучение и смерть. Но тогда я почувствовал её. Святость смерти. Дай мне смерть, во славу моего искупления. Дай её мне и упокой свой дух. Дабы я упокоил того, кто дважды свят на веки вечные. По стенам Палаца растечётся смерть святая. Таков будет наш дар. Что скажешь?
- Да… Таков дар. Ты прав.
Гай протянул кастеляну ящик. Улыбаясь детской улыбкой, тот спрятал клинок, двинувшись на встречу желанному сокровищу.
Грешник со всей силы ударил ящиком прямо по его брюху, вдавив кастеляна в снег. Усач завопил от боли. Ящик был тяжёлым. Гай продолжал вдавливать его всё сильнее. Кровь хлынула изо рта Кастеляна. Гай надавил ящиком прямо на шею. Спустя минуту, кастелян захлебнулся собственной кровью. Гай снова обнял ящик, теперь голос раздался в его голове успокаивающим шёпотом.
- Всё так. Ты свободен, от всего что способно сковать волю. Есть лишь ты. Инструмент в объятиях моих. Иди же. Палац ждёт твоего освобождения. Великий дар. Истинность людская, свобода и никак иначе. Чудо!