Часто эту странную парочку, которая уже всем в крепости успела примелькаться, сопровождал караульный вахмистр Захар, проникшийся к себе самому большим уважением, поскольку ему доверили столь ответственную задачу. Иногда с ним за компанию следовал и молоденький Прохор. «Ох и спелись эти двое, господин вахмистр, – время от времени повторял Прохор. – Как бы до беды не дошло. И с чего бы им так сойтись? Болтают и болтают, не пойми о чем. Может, тикануть хотят?» – «Дурак ты, Прошка! – угрюмо отвечал Захар, потягивая ароматный турецкий табак. – Неудольные они оба. Вот и спелись. Мне это дело знакомо. А такого, как его благородие, еще поискать надо. Сколь белый свет ни копыть, может, одного-двух таких встретишь. Сам иной раз не пойму, как его к нам в Тайный приказ занесло».
Станислав был поражен масштабом личности своего нового друга. Однако ни яркие жизненные события, ни захватывающие победы над британцами, одержанные пленником на другом краю света, ни инженерный гений Костюшко не волновали его. Стасу, до глубины души ненавидевшему рабство и презиравшему любую кабалу, не давало покоя отношение пленника к свободе. С одной стороны, Костюшко принимал каждого человека за уникальное творение божье: будь то бедный польский крестьянин-косинер, поверивший пану Тадеушу, взявший в руки единственное имевшееся у него оружие – простую косу – и бесстрашно шедший с нею в бой против отборных воинских формирований австрийской, прусской или русской армии; или же давно утративший связь с родной Африкой и рожденный в неволе американский негр, гнущий спину под кнутом хлопкового плантатора где-нибудь в Южной Каролине. С другой стороны, порой рассуждения Костюшко о свободе были настолько циничны, что Стас просто отказывался его понимать.
На вопрос Стаса, осознавал ли Костюшко на заре восстания, когда поднимал горожан на мятеж еще в Кракове, что оно неизбежно обречено на поражение, пленник спокойно ответил:
– Конечно, Станислав. Я же военный. Инженер. И легко мог просчитать, какое превосходство в силе требуется для победы. Не говоря уже об отсутствии союзников, войне на три фронта, неискоренимых внутренних противоречиях, а вернее, предательстве среди польской шляхты и еще много о чем.
– К чему тогда было все это?
– Станислав, вам приходилось когда-либо держать данное слово вопреки здравому смыслу?
– Случалось. На войне подобное не редкость.
– Ха-ха. На войне куда чаще встречается обратное. Большинство людей дают обещания по соображениям и исполняют по обстоятельствам. Что, в общем-то, правильно, потому как рационально. До определенного момента. Внутри каждого существует черта, переступить которую он не в состоянии. Вот и я расценил нарушение взятого мною обязательства хуже смерти.
– Но ведь магнаты предали вас!
– При чем здесь шляхта? Я никогда всерьез не рассчитывал на них. Я дал слово простым людям, Станислав. Дорогой друг, вы когда-нибудь давали обещание сразу тысяче людей? А пяти тысячам? А целой нации? И при этом чтобы они смотрели на вас как на своего спасителя, ловили каждое ваше слово, каждый вздох. И мне было очевидно, что едва половина из них останется в живых. Остальные погибнут в боях.
– Их ждало неминуемое поражение!
– Да. Потому я и пошел с ними до конца, не считаясь с собственной жизнью. Однако позвольте, Станислав! Вы же сами понеслись сломя голову на сотню турок, чтобы вызволить какого-то русского пехотинца, притом совершенно вам незнакомого. Это было намного безумнее, чем наше восстание. И вы, и я поступили как должно, как продиктовали нам наши сердца. Помните нашу первую встречу и ваш вопрос о моих мотивах? Сейчас я повторю вам то же самое. У меня нет мотивов. Мною руководит высшая сила. Как, впрочем, и вами, и всеми остальными людьми на земле.
– Мною руководит стремление к свободе.
– К свободе? – Костюшко горько усмехнулся. – Нет, Станислав! Вы заблуждаетесь. Сейчас в вас говорит бывший раб. Абсолютную свободу человек обретает только внутри себя. Вам никогда не приходило в голову, что раб зачастую может чувствовать себя намного свободнее, чем его хозяин? Разве подобные моменты не случались с вами, когда вы рвали жилы за веслом на своей галере? А-а-а… видите! – воскликнул Костюшко, заметив смущение Стаса. – Удивительно, но и я это почувствовал именно здесь, в тюрьме. Общество же свободы не приемлет. Знаете, Станислав, мой друг Джордж Вашингтон – первый президент Североамериканских свободных штатов – с охотой принял мои идеи касательно звездно-полосатого флага нового государства. Он целиком срисован с герба нашего Сандомирского воеводства. А вот мою просьбу отпустить своих чернокожих рабов на свободу Вашингтон любезно проигнорировал. Свобода – штука сложная. Я всю жизнь был стеснен в средствах, зато у меня с избытком хватало идей о свободе. Но даже в самой свободной стране мира от меня, вернее, от моего стремления сделать всех граждан свободными попытались банально откупиться. Американский конгресс принял решение о выплате мне двенадцати тысяч долларов, лишь бы я поскорее убрался в Европу. Конечно, они о подобном не заикались, но для меня все было очевидно. Подозреваю, что и Екатерина попыталась бы купить меня, будь у нее больше времени. Свобода – такой же товар, как и все прочие, дорогой Станислав! Однако порой даже у лавочника – не у всякого хотя – найдется милая сердцу вещь, которую тот не согласится продать ни за какие деньги.