Уже лежа на животе, словно выброшенная на берег рыба, юноша ковырял одной рукой яму. А когда сил не осталось, он глянул вниз и понял, что этого достаточно для его замысла.
С трудом поднявшись, парень подобрался к телеге, заполз в нее и ногами вытолкнул сначала один сундук, затем и второй. Здоровой рукой он дотянул их по очереди и скинул в яму. Сундуки со звоном монет падали на дно, забирая с собой мерзкие планы Таулерана.
Остался Гилен. Хьюго бережно взвалил на плечо тело друга и понес к яме. Слезы бежали по щекам юноши. Где-то в дали загромыхало. Уже скоро…
Яма была засыпана не ахти как, поэтому Хьюго забросал ее ветками и камнями. Место было глухое. Забытые леса древней провинции Хьюго, или как ее называют нынче — Шлиссен. Лишь такие безумцы, как Хьюго и его дед Таулеран могли явиться сюда. Простому человеку здесь делать нечего.
Думая обо всем этом, Хьюго задавался вопросом, который давно его терзал и о котором он давно позабыл. Почему же была переименована провинция? Значит история оставила его открытым для юноши. Да и какая теперь разница?
Печально вздохнув и сощурившись от боли, Хьюго доковылял до лошади и опустил тяжелый лоб на круп животного. Походные сумы и мешки Гилена Фонша все также висели на нем. А еще личная аптечка покойного доктора…
В воздухе раздался громовой раскат и небеса сверкнули белым. Затем звезды стали меркнуть в глазах юноши. В конце Хьюго Акер услышал, как нарастает топот копыт.
Глава XX
В таверне «Угар прохиндея» народ только собирался. Городской люд то и дело заходил в открытую на распашку дверь, усаживался за затертыми столами, заказывал еду, выпивку и перекидывался друг с другом новостями. Солнце стояло в самом зените и бросало свои лучи в замутненные окна заведения. Потому многие спешили сюда, чтобы промочить горло холодным пивом и отсидеться в прохладе. Сейчас преобладал, кончено, пришлый люд: путешественники, пилигримы, торговцы. Но были и местные — жители Ахиллеи. В основном тут сидели тунеядцы и уличная повеса, а именно: тот самый люд, который не обременен службой и работой, и который промышляет худыми делами. Как раз три таких персоны сидели у входа и судачили о минувших событиях.
— Да говорю тебе, что сам эрцканцлер империи то был… — шептал один из них, худой, с вытянутым щетинистым лицом старикан. — Этот…Брутус Цербер, прихвостень императора. Когда труп его обнаружили — весь город переполошился. Упырем видать стал, раз за столько лет не преставился.
— Да не он это был, — отмахивался второй, пухлый усатый мужик. Большими глотками он стремительно опорожнял пивную кружку. — Говорят нищий какой-то…
— Нищий, да? А что же тогда городские власти комендантский час ввели на следующий день, а? — вытянул голову худой.
Пухлый лишь махнул рукой.
— А потому, что сами испугались. Той же ночью тело покойного эрцканцлера спрятали, — не унимался старик.
— Говорят, сожгли тайно, — вмешался третий, самый молодой из компании.
— Во-во, — кивнул старик.
— Вот ведь лепите! — улыбался усатый. — Может вы еще бабу голую на единороге видели?
Старик и юнец переглянулись. Затем оба поняли насмешку собеседника.
— Этого я не видел, — серьезно сказал худощавый. — Но ты, я смотрю, не веришь в нечисть, что стала гадить доброму люду?
Усач закатил глаза, тяжко вздыхая. Затем вытер засаленные пальцы о темную рубаху.
— Ну судачит народ о мерзости всякой. А мне на кой черт в это верить? Вот увижу сам, тогда и поверю.
Худой старик выпучил свои серые глаза. Морщинистое лицо выражало полное изумление.
— Вот ведь безумец, — негодовал он. — Да коли ты с эдаким столкнешься, то копыта свои сразу и откинешь!
— Кончай стращать, старый, — выдохнул усатый здоровяк, поставив на стол пустую кружку. — Ну ходят слухи и что с того? Чего прикажешь делать? В храм Древних сходить, да самому Йолю помолиться? Вон, в Шиповнике каждое утро прихожане в ноги ему кланяются и при этом мертвя́ка какой-то шастал по улицам. Уж лучше я свою иголочку заточу получше, коли буду богам понапрасну роптать.
И с этими словами усатый значительным жестом подтянул свой ремень, на котором висел кинжал с широким клинком. Оружие грозно отливало холодным серебристым оттенком. Худой старик насупился и откинулся на спинку своего стула. Очевидно, слова собутыльника заставили его крепко задуматься.
— Слушай, Грен, — тихо заговорил юнец, обращаясь к старику. — На днях папаша Гумбольд преставился. Раз сейчас все духа Брутуса этого…Цербера боятся, да гнева богов страшатся, может навестим особнячок то, обтяпаем дельце?