Для начала расскажу немного о ее характере. В отличие от моей смурной горничной Кларенс, из которой лишнего слова не вытянешь, Ката разговорчива. Что бы она ни делала, если она видит, что я не сплю, то считает своим долгом что-то мне говорить, что-то утешительно-участливое. На месте ей не сидится: то вскочит одеяло подоткнет, то начнет протирать мне лицо влажной тряпкой, и при этом болтает без умолку. Она льстива, как сам дьявол, смотрит тебе в рот и чуть ли соломкой не стелется, а еще все время улыбается, как будто ей мешок золотых пообещали. Я удивляюсь, как ей еще рот судорогой не свело. Но поверь, в ее взгляде читается вовсе не подобострастное восхищение, как можно было предположить, исходя из поведения. Не хочу сказать, что в нем ненависть, но антипатия точно. А моя позиция в отношении лицемеров и подлиз тебе известна: в ад они должны попасть в первую очередь. Потому что когда человеком движут лишь трусость и расчет, это уже не человек, а пресмыкающаяся тварь. Я снова груба, но снова утешу себя тем, что и это она заслужила. Она честно старалась быть хорошей, очень-очень хорошей, Хорошей с большой буквы «Х», но провести меня ей не удалось. Помнишь миссис Хаббл? Та просто излучала дружелюбие и бескорыстие и готова была помочь всем и каждому, не важно, просили ее об этом или нет, а в округе ее все равно терпеть не могли. Даже мама как-то сказала, что такие люди, придя в гости, ведут себя как лучшие друзья, а хозяева потом столового серебра досчитаться не могут. Вот и Ката из той же породы. Добавь еще ее слепую влюбленность в Колдблада (так и слышу, как ты фыркаешь!) — и получи на выходе совершенно неудобоваримый продукт.
И представь, что такой человек окружил меня своей навязчивой заботой и опекой в течение двух недель! Меня! Человека, который дорожит своим одиночеством, которого откровенно утомляют окружающие люди, которому личное пространство, возможность подумать и отдохнуть нужны как воздух! Ох, что за мучением стали эти две недели! Возможно, если бы не она, я бы оправилась гораздо раньше. Мне приходилось постоянно придумывать Кате бессмысленные поручения, чтобы вырвать для себя хотя бы мгновения покоя. Она не могла понять простой фразы «Я хочу побыть одна», все твердила, что я якобы нуждаюсь в присмотре (как малое дитя, ей богу). Можно подумать, если бы она оставила меня на пару часов, то обнаружила бы уже бездыханной. Я ее упрашивала, уговаривала, я ей грубила и угрожала, пару раз довела до слез, но она осталась непреклонна. Я до сих пор не знаю, что причинило мне больше страданий: болезнь или Ката.
Слава Богу, худшее позади. Напиши скорее ответ, Хэлли, и пусть он будет не таким коротким, как в прошлый раз. Если снова пришлешь жалкую страничку, я отделаюсь двумя строчками.
С любовью,
Лив.
Выйдя из комнаты, Оливия беззвучно прикрыла за собой дверь. После болезни она еще нетвердо держалась на ногах, но оставаться на месте было невыносимо. Бездействие претило ей, разум жаждал новых впечатлений, пусть даже ими станет очередной обход окрестностей.
Граф утром заходил попрощаться, предупредив, что вернется через несколько дней. Оливия лишь кивнула ему, приняв рассеянный вид. Ей хотелось, чтобы он думал, будто случившееся в малой гостиной не покоробило ее, хотя задетая гордость так кусала, что при виде Колдблада внутри все переворачивалось. Она думала о нем неустанно, и все чаще с нелестной стороны, про себя награждая эпитетами вроде «странный», «чопорный» и «зацикленный», и вместе с тем злилась на себя, поскольку вообще о нем думает. Одним из многих поводов раздражения стало то, что даже ее болезнь не тронула его, хотя Оливия как могла изображала умирающего лебедя, в надежде вырвать себе хоть немного ласки. Ей хотелось ему как-то насолить, заставить пожалеть о своих словах, стать причиной его боли, совсем как отвергнутой возлюбленной. Она так старалась разжечь в нем пламя, что невольно загорелась сама. Ее мучило сердечное волнение, мысли кругами ходили вокруг Колдблада, а все, что его не касалось, не имело значения. «Я ненавижу его, как же я его ненавижу», — как мантру, твердила Оливия, часами прихорашиваясь у зеркала. — «Он думает, что я буду принадлежать ему, но ни черта он не получит! Пусть мучается тем, что я совсем рядом, но одновременно вне его досягаемости. Пусть он купил меня, но это лишь мое тело, сердце мое ему не достанется. Никогда! Никогда этого не будет!». И она яростно расчесывала волосы черепаховым гребнем, выдирая запутавшиеся волоски с корнем, давая выход злости. Что так злило ее, она сама толком не понимала, как не понимала и природу страстей, охвативших ее. Она тщетно продолжала убеждать себя, что все объясняется ее ненавистью к Колдбладу, не думая о том, как двойственна природа ненависти и как просто ее одержимость можно было объяснить, хватай ей смелости не отвергать неугодное.
Внезапный отъезд графа пробудил в Оливии решимость, а скука и однообразие последней недели распалили любопытство и природную склонность к риску. Она решила, что сегодня во что бы то ни стало постарается докопаться до сути, и, моля, чтобы не встретить по пути кого-нибудь из слуг, уверенной поступью направилась в покои графа. Она сама не знала, что искать. Сильнее всего ей хотелось узнать, что таит в себе подземелье или комната в западном крыле за фамильной галереей, но сколько она ни проверяла, те всегда были заперты, и она решила не терять времени на этот раз.
Комната графа встретила ее замогильным холодом. На убранной постели не было ни складочки: белоснежное, как саван, покрывало показалась Оливии больше подходящим для гостиничного номера, чем для жилой комнаты. Тяжелая массивная мебель из темного дуба и единственное украшение обстановки — карта мира в полстены, вся в непонятных отметках, да массивный глобус на золотой подставке — все как нельзя лучше отражало характер графа. Оливия подошла к секретеру и принялась по очереди выдвигать ящички. Какие-то бумаги, часы на цепочке, старый портсигар — ничего интересного. Она поспешно потянулась к последнему ящику, заранее поставив на нем крест и уже готовясь исследовать содержимое тумбочки под письменным столом, но тут ее ждала неожиданность: ящик был заперт. Чувствуя, как закипела, забурлила в ней кровь, Оливия дрожащими руками достала из волос шпильку и воткнула ее в замочную скважину. Она знала, что делать: прошла хорошую школу. Близняшки столько раз воровали ее украшения и отказывались это признавать, покрывая друг друга, что ей ничего не оставалось, кроме как тайно вламываться к ним в комнату, используя шпильки в качестве отмычки. Язычок замка щелкнул. Кусая губы в предвкушении, Оливия потянула ящик на себя и увидела то, на что и не надеялась: связку ключей графа.
Все еще не в силах поверить в то, как легко далась ей эта находка, она схватила связку и, задвинув ящик, поспешила в подземелье. Лестница находилась за углом, и вероятность кого-нибудь на ней обнаружить была ничтожна. Сердце молоточком билось о ребра. Оливия улыбалась от острого, пряного, терпкого счастья, особый привкус которому придавал риск быть пойманной с поличным: ей все казалось, что граф ни с того ни с сего решит изменить свои планы и вернется сегодня вечером. Что она скажет, если он обнаружит пропажу? Что он сделает, узнав, что она приподняла покров его тайн и сунула туда свою голову? А вдруг, вернувшись через несколько дней, он каким-то образом узнает о том, что она сделала? Вдруг она не сумеет запереть ящик или чем-нибудь еще себя выдаст? Тревога, как винтовая лестница, спиралью вздымалась ввысь, но это было приятное чувство. Оливия специально раззадоривала себя, рисуя в голове картинку внезапно возвращающегося графа — пожалуй, самый катастрофический исход. В любом случае, она ничего не теряла, потому что ничего не имела, зато могла приобрести новое оружие в свой арсенал — знание.