После их последнего разговора Колдблад разительно переменился. Он не напоминал о Себастьяне, давал время подумать, но Оливия всегда помнила, что ему нужно. И хотя граф отныне был любезен, временами нежен, улыбался и вел себя практически как образцовый супруг, хотя они теперь делили постель и много разговаривали о самых разных вещах, Оливия не позволяла сбить себя с толку. Ему нужно ее сердце, и только. Не она сама, а ее жизнь. Да, Оливия принимала беспечный вид и с удовольствием играла в семейную идиллию, но твердо стояла ногами на земле.
Ничего вы не получите, дорогой граф, посмеивалась она про себя, вам не заморочить мне голову. Свой грех я искуплю как-нибудь иначе, при жизни, искуплю его делами, поступками.
И якобы обдумывая предложение, она готовила план побега. Ей нельзя было возвращаться домой, но можно было поехать на юг, к морю и вечному солнцу. Там она окунется в жизнь и навеки забудет о холоде. И Оливия мечтательно улыбалась, потягивая горячий чай.
***В тот вечер Элинор была настолько хороша, что никто не заметил ее скверного расположения духа. Поклонники столпились рядом, угодливо улыбаясь, привлеченные теми же неотвратимыми силами, которые притягивают трутней к пчелиной королеве. Элинор благосклонно выслушивала их комплименты и посмеивалась над остротами, придерживаясь привычной линии поведения. Улыбка краешком рта, взгляд из-под полуопущенных ресниц и меткий комментарий. Баланс между тем, чтобы никого не обделить вниманием и никому не подарить надежду.
Между тем, за всей этой мишурой кокетства не пряталось большого интереса. Поклонники были давними и уже успели ей опостылеть; их разговоры всегда начинались с погоды и литературы, продолжались философией и опускались до бытовой психологии. Поэтому Элинор давила зевки, невзначай посматривая на часы на каминной полке и ожидая, когда подадут ужин. Как и всегда, аппетита у нее не было.
Когда пухлощекий Монгре, похожий на младенца во фраке, заговорил о Гегеле, Элинор, извинившись, покинула круг. Четыре пары глаз проводили ее с сожалением: кроме общего объекта обожания, их мало что связывало. Да и, надо думать, «Феноменология духа» отнюдь не была их излюбленной темой.
Элинор не спеша переходила из одной залы в другую, боясь ненароком перехватить чей-нибудь взгляд и быть затянутой в очередную утомительную беседу, куда ее зазывали ради того, чтобы погреться в лучах ее красоты и молодости. Она так привыкла к тому, что ее воспринимают исключительно как усладу для глаз, что часто не утруждала себя следить за нитью разговора и говорила невпопад. Эту черту мужчины находили «бесконечно очаровательной», а женщины злобно закатывали глаза. При этом Элинор отнюдь не была дурой — просто ей было невыносимо скучно.
Выпитое на пустой желудок вино навевало на нее сон и, чтобы немного взбодриться, а заодно перехватить пару минут одиночества, она вышла на балкон. Но здесь ее ждало разочарование: единственное, по ее расчетам, тихое место в доме было оккупировано сутулым молодым человеком, со смаком выкуривавшим едкую сигару. Элинор знала его как Гордона Колдблада, близнеца застенчивого Финнегана: одного из тех четверых поклонников, от которых она сбежала пятью минутами ранее.
Услышав шум открываемой двери, он обернулся, сигара съехала на кончик рта:
— Леди Элинор, какой сюрприз. Где же ваша свита?
— Кажется, всерьез увлечены Гегелем, — весело бросила она, ни капли не смутившись непривычно холодным приемом.
— Ну да, — усмехнулся Гордон. — Поддержание разговора о высоких материях, когда в голове сплошь низменные мысли — это, определенно, требует особого мастерства.
— О чем вы говорите? Они приличные молодые люди.
— А я разве утверждаю обратное? Только о Канте, Гегеле и Ницше у них самые поверхностные представления. Вряд ли они вообще читали что-то кроме школьных конспектов. И абстрактные концепции обсуждают, чтобы завоевать ваше расположение. Слыть интеллектуалом сейчас, знаете ли, модно.
Элинор заметила, что его плечи и волосы припорошены снегом, а нос пунцовеет на льдисто-бледном лице — должно быть, он был здесь с самого начала приема. Она опустила глаза вниз: то тут то там на белом снегу виднелись кучки пепла.
— Вы не угостите меня сигарой?
— И не подумаю.
— Нет?
— Нет. Только ценитель может по достоинству оценить этот сорт: вы же задохнетесь дымом. А запах, который после вы принесете с собой в зал, только подмочит вашу репутацию. Знаете, степень эпатажа должна быть обратно пропорциональна числу завистников: и вы себе экстравагантные выходки позволять не можете.
— Вот как? По-вашему, у меня много завистников? — она обхватила себя за плечи, жалея о том, что оставила в зале свою песцовую горжетку: подарок отца на восемнадцатилетие.
— Как же иначе, когда вы единственная красивая женщина в зале, — Гордон затушил сигару о пилястру и щелчком сбросил ее вниз. — Другие смогут ослабить корсеты только, когда узнают о вашей помолвке. Как вам мой брат, кстати? — прищурился он, — достойный кандидат в спутники жизни?
— Ну, так уж и единственная, — засмеялась Элинор, пропустив мимо ушей вопрос о брате. — А Маргарет Пратт?
— Никогда не понимал ажиотажа вокруг нее. Если она перестанет красить глаза, мы их не разглядим без подсказки.
— Какой же вы гнусный! — засмеялась Элинор, на дух не переносившая Маргарет с ее лицом-сердечком, пухлыми, вечно приоткрытыми алыми губами и глазками-щелочками. — Ну а Стефани Вин де Клау?
— Нашли кого привести в пример! Рядом с ней воздух стынет. Говорят, если ее поцеловать, превратишься в камень.
— Но она ведь красива! — настаивала Элинор. — В ней столько аллюра, столько благородства…
— Не в моем вкусе.
— Констанция Пенроуз?
— Спина колесом и надменный прищур.
— Мелоди Статенхайм?
— Лодыжки.
— Что лодыжки?
— Как два столбика, не замечали?
— Нет! Да вы то как могли заметить?! — воскликнула почти разъяренная Элинор.
— Видел, как она спускалась с коляски.
— Значит, только для виду держитесь особняком, а на самом деле исподволь разглядываете девичьи ножки, так, что ли? — дразняще улыбнулась девушка.
— Само собой, — не моргнув глазом, парировал Гордон. — Не переживайте, у вас самые прелестные.
— Ну, знаете…
— Возвращайтесь в зал, пока вас не хватились, — устало вздохнул Гордон, и Элинор вдруг впервые в жизни почувствовала, что кто-то не желает ее общества, и, как и всякого единственного в семье и оттого залюбленного ребенка, папину дочку, это открытие возмутило ее до глубины души.
— А вы? Почему не присоединитесь к остальным?
— Они мне противны.
— Тогда зачем пришли?
— Отдать дань высшему обществу за сомнительное удовольствие быть его членом, — он криво оскалился. — Прошу, оставьте меня. Идите побалуйте своих поклонников лишним добрым словом — от вас не убудет.
— Да вы просто грубиян, — укоризненно покачала головой Элинор, но уходить не спешила, с любопытством рассматривая длинные суставчатые пальцы, которыми он отстукивал нервную дробь по перекладине. Рыбьи глаза не отрывались от невидимой точки впереди: он был точно юнга, высматривающий полоску берега.
— Правда? Что ж, замечать это вслух тоже идет вразрез с правилами хорошего тона… Так что вы думаете о моем брате?
— Думаю, что он куда лучше вас, — отрезала девушка. — Милый, воспитанный и танцует замечательно.