Она хотела его уколоть, но синеватые губы Гордона вдруг тронула довольная улыбка.
— Так-так, — радостно пробормотал он и впервые оторвал взгляд от линии горизонта, чтобы посмотреть ей в глаза.
А он красив, подумала вдруг Элинор. Ее совсем не привлекал розовощекий, пышущий здоровьем Финнеган, но от болезненной тонкости черт Гордона вдруг затрепетало сердце. Ей до смерти захотелось узнать, что скрывается за его резковатым цинизмом, за усмешкой, притаившейся в уголках тонкогубого рта. Должно быть, эта броня прячет невероятно тонко чувствующую душу, решила Элинор.
— Бьюсь об заклад, вы танцевать не любите, — сказала она.
— Увы, — пожал плечами Гордон. — Впрочем, один раз я готов сделать исключение. Но только для самой красивой девушки в зале.
***
Сегодня на каждой ветви дуба сидело по белоснежному голубю, а в воздухе пахло мускусом и тиной. Небо было цвета свежих чернил.
— Ах, как мне не хочется, чтобы наступило утро, — снова прошептала Ката, крепче сжав длинную ладонь Гордона. Вдвоем они сидели у черного как смоль пруда, в глубинных водах которого плавали по спиралям сияющие перламутром рыбы с хвостами, трепещущими, как вуали вдов.
На Кате было белое воздушное платье и лилии в волосах. Она казалась себе нимфой Эхо, заманившей Нарцисса к горной реке.
— Ваш мир прекрасен. Я бы хотела навсегда остаться здесь.
— Это невозможно.
— Но я все продумала! Я скажу лорду Колдбладу, что ухожу, а на самом деле, приду сюда и останусь здесь навеки с вами, как и должно было быть. Я облегчу ваши муки, подарю утешение, составлю компанию…
— Нет! — разъяренно выдохнул Гордон, резко дернув головой. Стая белоснежных голубей вдруг превратилась в черных ворон, которые разразились громким тревожным карканьем.
Вскочив на ноги, Колдблад запустил в них камнем, но еще раньше, чем он достиг их, птицы слились с тенями и стекли на землю, затерявшись во мгле.
— Глупая девчонка! Ты не понимаешь! Пусть даже с золотыми стенами, тюрьма остается тюрьмой. Я могу развлекать нас какими угодно картинками, но это не изменит главного: здесь я ничего не чувствую, кроме боли. Боли как невидимых кандалов. Все, что я хочу, это вновь почувствовать, что значит быть живым: уставшим, голодным, пьяным, сонным. Каким угодно, но только не заплесневелой мумией! Не… не букашкой, застывшей в янтаре собственной вечности, понимаешь?!
— Но, — пролепетала Ката, чувствуя как слезы обиды наворачиваются на глаза, — вы же говорили, что мои прикосновения вас лечат, что, когда я рядом, вы не чувствуете боли?
— Это так, — прерывисто вдохнул и выдохнул Гордон, с видимым усилием контролируя очередной припадок. — Все так. Но не чувствовать боли еще не означает чувствовать себя живым, так ведь? Я хочу быть хозяином своей судьбы, а не рабом собственного властолюбивого и вероломного братца. Ты ведь знаешь, что можешь мне помочь, так ведь? — он опустился перед ней на колени и поцеловал в скулу, а потом положил руки на плечи. — Понимаешь ведь, что моя жизнь в твоих руках, ведь так? Ты ведь можешь положить конец моим мукам… Можешь ведь вывести меня отсюда, а там, в настоящем мире, когда я верну себе могущество, ты станешь моей законной женой и я покажу тебе удовольствия реального мира. Все, что захочешь. Поедем в круиз по семи морям! Заведем ребенка! Вот чего бы тебе больше всего хотелось?
Ката опустила глаза и закусила губу. Пока он так возвышался над ней, она боялась совершить лишний вдох.
— Ну конечно же! — с горьким надрывом выдавил Гордон, поднимаясь на ноги и поворачиваясь к ней спиной. — Не говори ничего, я ведь тебе противен, так?! Ведь и этот мир тебя влечет не ради меня, а потому, что здесь ты можешь быть красивой и свободной, так?
— Ну зачем вы так… Это неправда! — вспыхнула Ката.
— Да если в этом все дело, знай, что я могу подарить тебе какой угодно облик! Ты стоишь на пороге удивительной жизни, но вопреки логике не торопишься открывать дверь…
— Что же будет с его светлостью? — почти шепотом спросила Ката, боясь поднять глаза.
Она ожидала нового припадка ярости, но, к ее удивлению, Гордон лишь пожал плечами:
— Теперь, когда я встретил тебя, я больше не горю желанием отомстить. Да, Финнеган потеряет могущество, но поместье и титул я ему оставлю. Мы же с тобой отстроим все заново дальше, на севере, среди горных ущелий и алмазных пещер. Я не тороплю тебя с принятием решения, Ката. Но обещай, что подумаешь над моими словами, хорошо? А теперь возвращайся домой. Светает.
========== Глава 15 ==========
Решение пришло к Оливии вместе с конвертом от Хэлли, из которого помимо обычного скудного письма, выпала карточка с приглашением на свадьбу. Хэлли, к несчастию родителей, не одобрявших ее выбор, выходила замуж за Даниэла.
Оливии было безразлично, за кого ее сестра выходила замуж. Что было важно, так это скоропалительность свадьбы (Хэлли несомненно была в положении). Торжество было назначено на начало июня и предоставляло возможность претворить в жизнь план побега, занимавший ум Оливии последние недели. Оставалось лишь найти нужные слова, чтобы убедить Колдблада пренебречь своим правилом о принудительном заточении.
Следуя давно устоявшемуся ритуалу, перед тем как покинуть покои, Оливия придирчиво осмотрела себя в напольном зеркале и с радостью констатировала, что пребывает в одном из лучших дней своего цикла, когда черты лица будто бы мягче и симметричнее, чем обычно, цвет кожи — румянее и под глазами нет синевы. Она заметно поправилась и вернула себе цветущий вид, какой имела до замужества. Еще и волосы ее были уложены иначе: набок, как это недавно стало модно, и это необыкновенно подчеркивало изящный овал ее лица. Кисть ее правой руки теперь украшал золотой браслет с подвеской в виде лилии — неожиданный подарок графа. Оливия приняла его с беспечностью и иронией, стараясь не показывать, как много он для нее значит, но берегла его больше, чем какой-либо другой предмет из своего гардероба. Она даже ложилась в нем спать, рискуя порвать тонкую цепочку, а посреди дня часто задумчиво теребила подвеску, до тех пор пока металл в ее пальцах не становился теплым.
Теперь она грезила о юге: о светлых льняных платьях, шуме прибоя, звуках гитары и холодном шампанском. Она никогда не была на юге прежде — все ее представления были зарождены прочитанными романами, — но ей казалось, что именно там, любуясь садящимся солнцем на исходе длинного дня, она обретет покой и гармонию, и она набиралась терпения. В глубине души ей бы хотелось, чтобы Колдблад сопровождал ее, оставив ненавистный им обоим холод и свои первобытные убеждения, будто она должна отдать свое сердце мальчишке, но она знала, что на это не стоит рассчитывать. Она не понимала графа, его одержимость искуплением, меланхолию и чувство долга, но интуитивно она чувствовала, что решение, на первый взгляд казавшееся самым простым и удобным для них обоих, было бы им с презрением отвергнуто. И раз так, все, что ей оставалось, это взять свою судьбу в свои руки.
Колдблада она нашла в малой гостиной: он всегда приходил сюда после завтрака. У Оливии тоже появилась своя привычка. По ее просьбе, в комнату из гостиного зала перенесли кресло и поставили у дальней стены, где его не могли достать сквозняки (несмотря на самый разгар весны, холода и не думали покидать территорию поместья), и Оливия устраивалась в нем, и слушала музыку. Она ждала, что таким образом лучше сможет понять графа, но он больше никогда не приоткрывал дверь в свое сердце, выбирая короткие этюды, требующие виртуозной техники и скучные для неискушенного слушателя.
Обычно, поглощенный игрой, граф не удостаивал вниманием Оливию, когда она появлялась в комнате, но сегодня, завидев ее, он быстро и, как показалось леди Колдблад, неловко перепрыгнул к финальным аккордам.
— Дорогая, не хотел поднимать этот вопрос за завтраком, но скажи мне, пожалуйста, когда ты в последний раз видела Кату, она случайно не показалась тебе немного… не в себе?
— Не более, чем обычно, — резко пожала плечами Оливия.
— Не знал, что она у тебя в немилости.
— А я вот никогда не понимала причин вашего… фаворитизма. Вы всегда подчеркивали, какой Ката замечательный человек, говорили, что она сердце этого дома, но лично я этого никогда не замечала. Мне она всегда казалась сотканной из лжи, — Оливия поморщилась, вспоминая дрожащие руки Каты и ее будто бы молящую о снисхождении улыбку. В последнее время гувернантка и в самом деле стала еще несноснее: какое-то затаенное торжество теперь читалось в глазах Каты, когда она встречалась с хозяйкой дома. Ката словно знала что-то такое, чего не знал никто, и это знание вызывало в ней чувство превосходства по отношению к окружению. Возможно, она ждала предложения руки и сердца от одного из слуг дома? Конечно, Ката — замухрышка, но, по крайней мере, молодая, выносливая и хорошо образованная. Впрочем, у Оливии были дела поважнее, чем думать о гувернантке.