Ката только моргнула, как вдруг одеяние Гордона сменилось на фрак, а на ней оказалось свадебное платье, выполненное из тончайших кружев. Вместо больного мальчика, ее дрожащие руки сжали букет невесты.
— Где… где Себастьян? — в панике обернулась она.
— О, за него не волнуйся, — прошелестел Гордон. — Здесь он в безопасности.
Антураж комнаты сменился на старинную церковь, где скамейки оказались заняты изысканно одетыми людьми, в которых Ката узнавала своих родных, но они, конечно, не были ее настоящими родными — они были следами на песке ее памяти, очередной иллюзией, сотканной Гордоном. Все они бессмысленно улыбались. Родители Каты, при жизни не выносившие друг друга, держались за руки.
Пока она озиралась по сторонам, священник с белой столой на шее принялся монотонным голосом читать им проповедь.
Кате казалось, она провалилась в глубокий сон. Мир вокруг был до того реальным, что ей приходилось напоминать себе, что они всего лишь внутри зеркала, и ничего из того, что она видит, не реально. Ничего, кроме самой сути.
— Нет… все это слишком быстро, — взмолилась она.
— Здесь не над чем думать, Ката, — ответил Гордон, вытянувшийся в струнку перед священником. — Провидение создало нас друг для друга. Мы — две части одной души, которую Хранители расщепили надвое. Только через союз мы сможем достигнуть внутренней целостности и исполнить наше предназначение. Всю жизнь ты была бессловесной тенью, Ката. Как слуга, жила жизнью других, а не своей собственной. Разве это справедливо? Разве справедливо, что ты, чистая душа, искренне любящая чужого ребенка и чужого мужа, была лишена благ, которые, как из рога изобилия, посыпались на тех, кто даже не мог оценить их по достоинству? Как смел мой брат предпочесть тебе пустышку из человеческого мира? Неужели все, что имело для него ценность, все, что он был способен разглядеть, — это красота ночной бабочки? Отринь же свое печальное прошлое, Ката, и признай будущее, где ты реализуешь свое предназначение. Я подарю тебе все, о чем ты мечтаешь. Любовь, богатство, красоту и величие — я брошу все к твоим ногам, точно джин из волшебной лампы! Стань моей, Ката, прошу! Попробуй полюбить меня — неужели я этого не заслуживаю? Посмотри мне в глаза. Никто и никогда не любил меня. Никто, включая родителей, которых заботил только их драгоценный Финни. Неужели и в твоем сердце есть место лишь для моего брата?
Ката послушно взглянула в его молящие глаза, и вновь жалость тисками сдавила ей грудь, так что стало больно дышать. Она чувствовала всю его боль: боль одинокой души, преданной миру зазеркалья, боль ребенка, никогда не знавшего тепла. Когда-то именно жалость зародила в ее сердце семя любви к лорду Колдбладу, которое дало всходы и захватило ее целиком. Теперь же, лишенный должного ухода, цветок зачах, нечему было больше питать его корни. И Ката по стебельку вырывала его из своего сердца.
Она всегда любила тех, кто больше всего в этом нуждался. В детстве у нее был уродливый одноглазый кот с порванным ухом, который царапался и кусался, если к нему прикоснуться. Друзей она выбирала среди забитых и странных, которых унижали ровесники и которым, как она считала, жизненно важен друг. Ката помогала пьяницам и бездомным отыскать кров, мастерила скворечники и однажды выкормила лисят, оставшихся без матери. Все это у нее выходило естественно и добровольно. Но никто еще никогда не умолял ее подарить свою любовь, никто не желал этого так прямо. И Ката, хотя и трепетала перед узником, желала исцелить его душу от мрака. Может быть, в этом и есть ее предназначение? Может, благодаря ей Гордон справится со своими внутренними демонами, холод перестанет терзать его и он сумеет полноценно выполнять обязанности Хранителя? Ей так хотелось быть нужной.
— Пришли ли вы в храм добровольно, и является ли ваше желание вступить в законный брак искренним и свободным? — громогласно спросил священник.
— А как же Себастьян? — опомнившись, прошептала Ката. — Что будет с ним?
В ответ Гордон молча указал глазами в сторону. Ката обернулась и увидела Себастьяна, крепко стоящего обеими ногами на полу, одетого во фрак и сжимающего в руках подушечку с кольцами.
— Себастьян, это правда ты? — сквозь выступившие слезы спросила она.
Он выглядел совершенно здоровым, разве что глаза были чуть-чуть сонные.
— Холод больше никогда его не потревожит, — пообещал Гордон.
— Готовы ли вы хранить верность друг другу в болезни и здравии, в счастье и в несчастии, до конца своих дней? — спросил священник.
— Да! — страстно воскликнул Колдблад.
Ката зажмурилась:
— Да…
Гордон надел металлический ободок ей на палец. Пол обрушился под их ногами, когда он поцеловал ее, видение церкви исчезло и вдвоем они начали падать в темноту. Гордон обнимал ее одной рукой, а другой удерживал затылок, прижимаясь к ее губам. Ката чувствовала его язык у себя во рту, холодный и извивающийся, точно червь, и к ее горлу подступала тошнота.
Наконец падение закончилось, и Гордон выпустил ее из объятий. Теперь и он выглядел иначе: не было мертвенной бледности, глаза не мерцали синим, и он счастливо улыбался, забыв о боли.
— Тепло… До чего же тепло! Как замечательно вновь вспомнить, на что это похоже!
Гордон взял Кату за руку с одной стороны, с другой Ката нащупала теплую ладошку Себастьяна, который молча тер глаза, не вполне понимая, что происходит.
— Веди нас, дорогая. Веди нас прочь из этой темницы к лучшей жизни! — скомандовал Колдблад.
Втроем они шагнули в зеркало и вынырнули с обратной стороны. Едва их ноги коснулись пола кабинета лорда Колдблада, как позади раздался громкий звук — это треснуло стекло. Ката обернулась, и ее глаза против воли устремились к собственному отражению. Несмотря на тонкую паутину трещин, разбегавшуюся по ее лицу, отражение было красиво, каким Ката знала его в мире зазеркалья. Неужели?..
У нее не было возможности проверить догадку. Себастьян потянул ее назад и она, опомнившись, шагнула в сторону, заслоняя его собой. И вовремя. Миг — и стекло разлетелось на тысячу осколков, засыпав ей подол.
— Хорошая реакция, — похвалил Колдблад, не глядя на нее и шагая в сторону двух портретов на стене. Там, куда он ступал, пол покрывался инеем.
Гордон поморщился, скользнув взглядом по изображению своей семьи и криво улыбнулся женскому портрету. Только сейчас Ката заметила, что платье и букет, которые Гордон создал ей для венчания, в точности воспроизводили платье и букет девушки с портрета.
— Кто это? — спросила она.
— А ты не знаешь? — ухмыльнулся Гордон. — Неужели Финни никогда не рассказывал о своем разбитом сердце? Это Элинор. Моя первая жена. Вероломная и никчемная Элинор, недостижимая мечта братца. Как же он страдал, когда она предпочла меня ему! — он облизнул губы. — Эй, Себастьян, не жмись в углу! — весело воскликнул он. — Я уверен, ты никогда не видел портрета своей матери. Иди же скорей сюда!
Себастьян вцепился в руку Каты, не двигаясь с места.
— Ах, я устал от этого. Ненавижу, когда дети не слушаются, — закатил глаза Гордон. — Я сказал: иди сюда!!! — прорычал он, и вдруг неведомая сила вырвала Себастьяна из рук Каты, протащила по полу и швырнула перед портретом. Не устояв на ногах, мальчик упал на колени и испуганно заплакал.
— Вот так, так-то лучше, — удовлетворенно кивнул Гордон, рывком поставив его на ноги и взъерошив ему волосы на затылке. — Ну же, будь хорошим мальчиком, слушайся папочку, он желает тебе только добра.
— Себастьян… ваш сын? — с трудом выдавила Ката, не в силах переварить услышанное, и Гордон подмигнул ей в ответ. Он схватил мальчика за плечо, заставил его вскинуть голову.
— А ты разве не замечала семейного сходства? Одно лицо — нет? Подумать только, сколько откровений в один день! Неужели мой брат тебе совсем ничего не рассказывал? Мог бы и упомянуть, в конце концов, именно он повинен в смерти моей жены, — он бросил это обвинение легко и с усмешкой, точно рассказывая о детской ссоре за игрушку.
Ката остолбенела: