— Значит, когда я проснусь, тебя здесь не будет? — спросила я, сжимая в руках сырую накидку.
— Скорее всего, — ответил он. — Когда я не учу, королю и Телдару часто требуется мое присутствие. Днем я должен быть с ними. Но вечерами я буду целиком в твоем распоряжении. — На его губах и в беспокойных глазах вновь возникла улыбка.
Когда он ушел, я смотрела на дверь, словно там осталась его тень. Потом подошла к ближайшему шкафу и распахнула двойные двери.
— Ого, — сказала я вслух и провела рукой по шелку и бархату, алым, зеленым и золотым тканям с серебряной вышивкой. В шкафу было много одежды — платьев, — возможно, по одному на каждый день месяца (если бы каждый день случался бал, или приходил высокий гость, или праздновалась свадьба). Меня бы не удивило, придись они мне впору — скорее, странно, если бы не подошли.
Во втором шкафу висели ночные рубашки: длинные, цвета слоновой кости, короткие белые, с кружевами вдоль краев, которые должны были напомнить мне о борделе и девушках — быть может, даже о Ларалли, которой я рассказала о кровавых змеях, — но этого не произошло, потому что они были чистыми и мягкими. Я выбрала длинную, с двумя крошечными жемчужными пуговицами на воротнике и по одной на запястьях. Сняла свою измятую, потемневшую от влаги одежду и аккуратно повесила на спинку кресла. Кремового цвета рубашка скользнула по моей коже, но плечи и руки едва ее ощутили. Мне хотелось ее почувствовать, поэтому я закружилась, и она обернулась вокруг моих ног. Я вращалась все быстрее, пока мир вокруг меня не пошатнулся, и я не рухнула лицом на кровать.
«Этим утром, — подумала я, согревая дыханием одеяло, — я была во дворе. Во дворе! Я бросала ячмень для одной из девушек Хозяйки и видела бабочек. Я поцеловала Бардрема».
Медленно сев, я посмотрела на свою старую одежду. Встала, подошла к ней, погружая ноги в пушистый ковер, и сунула руку в карман платья. Листок потерял свою форму: теперь он был плоским и неровным от складок. Я вернулась к кровати и разгладила его на коленях. Там было всего четыре слова, по одному с каждого угла. Я прочла их в неверном порядке и перечитала вновь, чтобы понять написанное: «Ты самая красивая помоги!»
Я осознала, что плачу, когда аккуратные буквы Бардрема начали расплываться. И как только я это поняла, то расплакалась еще сильнее. Мою грудь буквально разрывало. Я отвела глаза от записки и осмотрела комнату, чья деревянная мебель, одежда и высокие окна, за которыми начинало светать, утратили четкость, но при этом выглядели лучше прежнего. «Мне не грустно! — подумала я. — Я счастливее, чем когда-либо прежде!», и расплакалась еще сильнее, свернувшись на боку, сжимая одеяло и бумагу в мокрый комок.
Когда слезы высохли, наступило утро, и сквозь оконное стекло сияло солнце. Я откинула одеяло и вновь натянула его до подбородка. «Полежу здесь еще немного, — подумала я, — а потом спущусь позавтракать; к тому времени он его приготовит. Возможно, я увижу его прежде, чем он уйдет в замок…»
Я уснула, и мои сны были черными и золотыми.
Глава 9
Однажды Бардрем сказал, что поэты должны писать о страсти, не чувствуя ее. Говорил о великих работах, требовавших упорства и твердости.
То, что я пишу, не поэма и не великая работа, и часто я не знаю, где я. Иногда я, Нола, здесь, ищу слова для выражения старой боли и записываю их с уверенностью, почти испытывая удовольствие. Иногда некоторые из слов вонзают в меня свои когти и рвут на части; я теряюсь среди них, и тогда моя боль не старая.
Вот уже три дня я ничего не писала. Последняя глава была простой, что меня удивило: я боялась ее, думала, что не найду слов. Но они пришли, и так легко, что я едва успевала делать перерыв на еду и отдых — до тех пор, пока не начала писать о шкафах. Тогда меня начало трясти. Именно тогда. Не на описании глаз Орло или записки Бардрема, хотя в эти моменты дрожь усиливалась. Однако началась она на шкафах. Ночные рубашки и руки тринадцатилетней девочки, которые к ним прикасались.
Какая странная, неожиданная страсть. Прекрасная, пугающая, а кроме того, когда я чувствую такое нетерпение — слегка глупая.
Но хватит об этом. Я возвращаюсь после трех дней сна и попыток успокоить принцессу (которая сейчас много плачет, особенно по ночам). Я вновь готова, поскольку не готова. Непонятное противоречие: несмотря на молодость, я становлюсь Игранзи!
А вот и слова для начала: