Я проснулась, потому что меня тянули за рукав.
Проснувшись, я не увидела тех, кого ожидала: ни Орло, ни Хозяйку, ни Бардрема. (Он бы, конечно, проследил за нами, перелез через ограду, а я бы велела ему возвращаться. Он бы попытался вновь меня поцеловать, а я бы отвернулась — наверное).
Никто из них не стоял рядом с моей постелью, но рукав продолжали тянуть. Я повернулась к краю, с которого свисала моя рука, и взглянула вниз.
Проснись я окончательно, я бы подскочила и отпрыгнула на другую сторону кровати. А так я просто лежала и таращилась. На меня смотрела птица. Очень большая птица с янтарными глазами, синей головой, алым телом и зелено-желтым хвостом, который стелился по полу. Клюв птицы был изогнутым, черным и очень острым, хотя она аккуратно держала им мой рукав, сжимая его между двумя жемчужными пуговицами.
— Привет, — сказала я. Мы долго смотрели друг на друга, и я окончательно проснулась. — Я тебя раньше видела.
Я не знала об этом, пока не произнесла слова вслух. Наморщив лоб, я пыталась вспомнить, а птица склонила голову набок, слегка потягивая рукав рубашки.
— То есть, конечно, не на самом деле; наверное, это было видение… Никак не вспомню. — Но внезапно я увидела. Взрослый Бардрем, кричащий в ярости и скорби на взрослую меня, и яркая, роскошная птица, которая взмывает в небо за его спиной. Зеркало Игранзи, впервые лежащее на моих коленях.
— Ты, — прошептала я птице, — я и Бардрем. У меня длинная толстая коса… — Мой Путь, мой Узор, этот дом и высокие камни из будущего.
Птица заквохтала и дернула рукав. Я улыбнулась.
— Хорошо, я встаю. Но ты должна меня отпустить.
Она вновь заквохтала и разжала клюв.
В шкафу я выбрала самое простое платье: темно-зеленое, с темной вышивкой вокруг шеи и подола и медного цвета кружевами на корсаже. Оно доставало мне до лодыжек. Платье женщины, не девочки.
Когда я обернулась, птица что-то быстро проворковала, и мне стало смешно.
— Тебе нравится? Мне тоже. — Я закружилась, и мягкая легкая ткань приподнялась, образуя колокол. — Отлично, — сказала я, когда платье опустилось и коснулось моих ног. — А теперь покажи мне дом.
Дверь была слегка приоткрыта. Я помнила, что Орло ее запирал, и присвистнула.
— Не знаю, как ты это сделала, — сказала я, открывая дверь настежь, — но ты молодец.
Птица вышла передо мной; ее серебристые когти застучали по дереву, потом их заглушил ковер. Она остановилась у соседней двери с обычной металлической ручкой.
— Комната для занятий, — догадалась я, вспомнив, что Орло говорил на лестнице. Птица склонила голову. Эта дверь тоже была приоткрыта; я положила ладонь на ручку, но не стала открывать. «Нет, — подумала я, — он должен показать мне, что внутри».
Несмотря на свое изящное сложение, птица вперевалку зашагала к лестнице. Я ждала, что она слетит вниз, но вместо этого птица запрыгала со ступеньки на ступень, балансируя с помощью крыльев.
Внизу было зеркало. Раньше я не слишком смотрелась в зеркала. В этом я увидела себя целиком, с головы до пят. До сих пор мне открывалось только собственное лицо, отраженное в толстых, неровных металлических поверхностях. Но здесь было гладкое стекло. Мои пальцы коснулись пальцев моего отражения. Я видела себя так ясно, что поначалу не узнала. Девушка с короткими рыжеватыми волосами и загорелой кожей. Длинный прямой нос, покрытый веснушками, не казался таким длинным, как в зеркалах борделя. Глаза были ярко-зелеными, а возможно, такими их делало платье. Я приблизилась, разглядывая собственные глаза. Между белками и центром шел узкий обод. Он был темно-серым или светло-черным — сейчас лишь тень, но иногда он становился больше. Я вспомнила, как впервые увидела глаза Игранзи, и поежилась. Подумала о Ченн. Прорицания, видения, люди, отмеченные силой. Я улыбнулась себе — своим глазам, веснушкам, грудям (маленьким, но уже заметным под одеждой), талии, которая казалась узкой, потому что бедра под ней расширялись. «Ты самая красивая», написал Бардрем, и я подумала: «Да» с такой сильной и неожиданной уверенностью, что это даже не была гордость.
Птица курлыкнула, и я отвернулась от зеркала. Мы пошли дальше по темному коридору с закрытыми дверьми, вдоль которого висели портреты. Птица впереди меня была единственным ярким пятном, и хвостовые перья тянулись за ней, словно шлейф платья невероятных оттенков.
Мы завернули за угол, потом еще раз, и еще, пока не оказались в зале с узкими окнами и без портретов на стенах. В конце была огромная дубовая дверь с латунным кольцом вместо ручки.