— Он знает, — сказала я королю. — Это я не знала, как его имя, но мое он знал всегда. Я Нола. А также госпожа Торопыга, госпожа Любопытная Провидица, и…
Слова сорвались в плач — нет, я не должна плакать.
— Нола, — сказал король.
В своей тюрьме я слышала звуки. Приглушенные шаги и голоса, смех и крики.
«Это дом наоборот, — думала я, глядя на потолочную штукатурку. — Там у меня было пространство, много вещей, но никаких людей. А здесь нет ничего, кроме матраса, стула и лампы, зато с той стороны целый мир. Я слышу его. Чую лук, хлеб и мясо — кухня Лаэдона, — или Лаэдон тоже был ложью?»
— Нола, — повторил король. — Телдару о тебе позаботится.
— Нет, — сказала я с уверенностью, что было странно, поскольку в моей груди узлом извивался крик.
— Да, — Телдару шагнул мне навстречу. Борл гавкнул. — Ты провидица. И ты нездорова. Я найду тихое, спокойное место и позабочусь о тебе.
— Надо кому-нибудь сообщить? — спросил Халдрин. — У тебя в городе есть семья?
Как еще можно выйти отсюда?
— Да, — быстро сказала я. — Бардрем, он живет в борделе, где я…
— Хорошо, — поспешно кивнул Телдару. — Мы найдем его и сообщим, где ты теперь. — Он улыбнулся обеспокоенной, подбадривающей улыбкой.
— Нет, не сообщишь, — произнесла я еще быстрее, чтобы Халдрин услышал хоть какие-то мои слова. — Ты скажешь, что искал, но не нашел, или что нашел, но ему все равно, и все тебе поверят, потому что…
— Видишь? — голос Телдару был громче моего. Он развел руками в стороны и вновь поднял брови, не сводя глаз с короля. — Она бредит. Но ей повезло, что безумие привело ее сюда, потому что в городе нет ничего, кроме страданий. Ей повезло, что она молодая. Молодая и сильная.
Я не могла отвести от него взгляда. (Телдару, Телдару, Телдару, говорил мой пульс).
— Идем со мной… Нола. — Он произнес мое имя с вопросительной интонацией, словно мог неверно расслышать. — Поищем тебе более подходящее платье. И что-нибудь поесть.
— Я не голодна, — ответила я. — И почему тебе не нравится платье? Ведь это ты мне его дал.
Я думала: «Можно снять лампу и разбить о стену». Я представляла, как пламя охватывает постель, матрас и мою одежду, начиная с подола коричневой юбки. Тогда они откроют дверь. Вынесут меня отсюда, кашляющую, покрытую волдырями — или нет, еще лучше, меня вытащит Борл, вонзив зубы в тело или уцепившись за пояс, а Телдару скажет «Молодец, Борл» и посадит меня в другую клетку, где вообще не будет света.
Сколько это продолжалось? День, два? Дверь открывали несколько раз (звенели ключи, отодвигался засов), он приносил подносы с едой, которая превосходно пахла, но по вкусу была как пыль. Он не разговаривал. Смотрел, как я ковыряюсь в тарелке (я бы вообще не ела, но после нескольких дней проголодалась) и уносил из комнаты туалетное ведерко. Поначалу я краснела, но спустя какое-то время это превратилось в одну из тех вещей, которые он просто делал, молча и быстро.
Когда он заговорил впервые, с ним был Халдрин. Я не знала, который час, но в тот момент я спала и проснулась от звука ключей и скрежета засова. Увидев короля, я попыталась сесть, прижимая к себе одеяло, хотя была в рубашке.
— Нола, — король придвинул к матрасу стул и сел. На нем была богатая туника, темно-красная, с золотой вышивкой, украшенная вдоль каймы маленькими медными кругами. На него падал свет лампы, и это сияние резало глаза. — Как ты?
— Она… — начал Телдару, но Халдрин остановил его взглядом:
— Пусть скажет сама.
Телдару нахмурился, и мне было этого достаточно. Я глубоко вздохнула и ответила:
— Гораздо лучше. — Легко, спокойно, как будто не было ни темноты, ни ведерка в углу, ни Телдару у закрытой двери.
Король улыбнулся.
— Рад это слышать.
— Да, — сказала я. Быстро думать и медленно говорить было сложно. — А поскольку мне гораздо лучше, я бы хотела узнать, когда мне разрешат выходить на улицу.
Халдрин обернулся к Телдару.
— Она не выходит?
Телдару покачал головой.
— Она еще не готова. Причина, по которой ей стало лучше, в том, что она остается в комнате, защищенная от суеты и впечатлений.
— Я в порядке, — мой голос начал повышаться. — Правда. Я бы очень хотела на улицу. Пожалуйста, мой король.
— Она не должна выходить. — Телдару говорил спокойно, даже с сожалением. Но он не спускал с меня черных глаз, и я чувствовала этот взгляд как тяжесть, как холод. — Она права, ей действительно лучше. И когда я буду уверен, что она окрепла, Нола покинет комнату. Не раньше. — Он понизил голос. — Хал, не стоит рисковать и выпускать ее во двор, чтобы она снова начала… Ты ведь этого не хочешь.