Глава 18
Я не чувствовала разницы. Когда онемение прошло, появился огонь, лихорадка под кожей. Я думала, она вот-вот пойдет волдырями. Но через несколько дней я вернулась в норму. Все оставалось по-прежнему: Телдару приносил еду и выносил ведро; он не разговаривал со мной, а я не говорила с ним. Глядя на него, я думала: «Что ты со мной сделал?», но никогда об этом не спрашивала. Я ждала, что проснусь однажды утром и обнаружу, что охромела, или что мои волосы выпали, или (это казалось тем вероятнее, чем дольше я об этом думала) что я ослепну, но наутро я была такой же, как и всегда. Я почти убедила себя, что выдумала это его «когда закончу». Возможно, то был сон, а возможно, он уже закончил, и что бы он ни пытался сделать, у него не вышло. Я почти убедила себя. Но когда однажды он появился с зеркалом, веревками и ножом, я не удивилась.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он заботливым тоном (после нескольких дней молчания).
Я хмуро уставилась на него.
— Мне надо знать, — продолжил он. — То, как ты себя чувствуешь, может повлиять на то, что я…
— В порядке. А ты?
Он на мгновение нахмурился, а потом улыбнулся вновь.
— Рад, что у тебя все хорошо. Значит, мы готовы продолжать. — Он вытянул перед собой ноги и лениво подвигал ступнями вперед-назад, вперед-назад. — Начнем, как и прежде, с истории.
— О Земии? — живо спросила я, выпрямившись и сложив руки на коленях.
Если я и надеялась его разозлить, это не сработало.
— Да, — спокойно ответил он. — А еще о Раниоре и Мамбуре.
Я так удивилась, что заговорила прежде, чем вспомнила, что не должна демонстрировать свой интерес.
— О чем?
— О Раниоре, который триста лет назад объединил разрозненные племена Сарсеная и возвел над хижинами этот великолепный замок, и о Мамбуре, островном дикаре, который убил его немногим раньше, чем убили его самого…
— Об этом и так все знают. — В Сарсенае было множество статуй, картин, книг и стихотворений, а в середин лета — праздник с огромной процессией.
— Что ж. Тогда история о Раниоре и Мамбуре, а также о Земии, Нелудже, их зеленых островах и синем океане. Видишь ли, я отправился туда вместе с семьей Халдрина. Мне исполнилось восемнадцать.
У Телдару была морская болезнь. У Халдрина тоже, но только в первый день. Телдару бегал к борту корабля до самого последнего утра путешествия. Он ненавидел воду — чистую, прозрачную воду, которая могла быть и зеленой, и голубой; эти пятна, как ленты, тянулись вдоль бортов корабля и позади него. Он ненавидел и воду Сарсеная, серую и грубую, но здесь было хуже. Спокойная, красивая — и все равно его тошнило до боли в груди, а Халдрин выражал сочувствие, которое его бесило.
Ступив на белакаонскую землю, он чувствовал себя куда более худым, чем в начале пути. Однако он старался не сутулиться, стоя среди барабанов и танцоров, чьи волосы и одежды были украшены самоцветами. Он выпрямлял плечи, которые теперь были широкими, и выпячивал грудь. Земия это заметила. Она стояла на выступе, украшенном узорами черном скальном выросте — такие скалы, судя по всему, служили здесь домами, — и смотрела на него сверху вниз с медленной, голодной улыбкой на губах. Он вернул ей взгляд, скользнув по этим плавным темным изгибам; он почти чуял ее и победно улыбался.
Она очевидно забыла, что его нужно бояться. Возможно, ее желание было слишком велико, чтобы блюсти осторожность. В первую ночь он проснулся, почувствовав на себе ее руки. Руки, а затем губы на животе, теплые и влажные, которые двигались вниз вместе с пальцами. Он проснулся, это было совершенно очевидно, но продолжал спокойно лежать. Она подняла голову, и он увидел белый блеск ее глаз и зубов.
— Ты стал куда красивее, чем прежде, — хрипло сказала она с акцентом, превращавшим слова его народа в новый язык. Он приподнялся на локтях, собираясь сказать что-то приказное, даже резкое, но она встала и посмотрела на него. Ее губы все еще были влажными. Он и сам был мокрый, купаясь в поту, из-за чего его светлая кожа блестела.
— Пришло время показать тебе мою воду, — сказала она, — и мою рыбу. — И исчезла за изломанной аркой двери.
Он приказал себе оставаться на месте.
Он встал и последовал за ней.
Он пробежал по высокому кривому коридору мимо комнаты, где спал Халдрин, и спустился по спиральной лестнице в ночь. Она была тенью между черных каменных пиков, но он не терял ее из виду. Ленты в ее волосах, усеянные драгоценными камнями, ловили лунный свет. Они мерцали на склоне, покрытом ползучими растениями, и заманивали его на пляж с черными камнями. Она быстро забиралась вверх по скале, ступая босыми ногами, а ему приходилось искать путь среди провалов и выступов. Такая медлительность его раздражала, но лучше быть медленным, чем распластаться у ее босых ног, словно неуклюжий ребенок.