— Тогда я убью себя.
Он улыбнулся.
— Не убьешь. Твое дыхание, твоя кожа — ты совсем юная, моя дорогая, и ты будешь жить. Но не прячь свою ярость слишком далеко. Она делает тебя прекрасной и сильной. А для того, что мы будем делать, сила тебе понадобится.
— Я ничего не буду делать. — На последнем слове мой голос сломался.
— Будешь, потому что я скажу тебе. И потому, что если ты будешь хорошо себя вести и слушаться, я сам восстановлю твои Пути.
Мне хотелось ему верить; он увидел это на моем лице и улыбнулся.
— Обещаю, Нола. Если ты поможешь мне и простишь, я исправлю то, что сделал. Но ты должна быть хорошей. — Он вновь притянул меня к себе. Я вздрогнула и проглотила последние слезы, слушая стук его сердца, а потом уснула.
Когда я проснулась, он все еще был здесь. Он сидел на постели, положив одну руку мне на бедро, а другую — на платье. Я вспомнила все, глядя на чистые синие складки и шелковые ленты. Я вспомнила все разом и подумала: «Нет, этого не может быть, это не может быть правдой».
— Хочешь есть?
Я на него не смотрела. Я была голодна до боли, но ничего не сказала.
— Оденься, Нола. Мы идем на улицу.
«На улицу», подумала я, и все остальное исчезло.
Он встал и подошел к двери. Я ждала, что он отвернется, но он этого не сделал, и даже это не имело значения. Я стянула через голову грязную льняную рубашку.
— У тебя, разумеется, будет новая комната, — сказал он. — И ванная. Прямо сейчас. — Его глаза двигались, задерживаясь на моем теле, и я наклонилась, чтобы скрыть набежавшую краску (поскольку это, в конце концов, имело значение). Я подняла платье, и оно заскользило в моих ладонях, как вода. Я натянула его через голову и дала упасть, вспомнив то первое платье из шкафа в доме. «Значит, это не был дом твоей бабушки, — сказала бы я, если б могла. Если бы слова не касались его тайной жизни, а значит, были непроизносимы. — И я знаю, что Уджа — не твоя птица».
Он широко улыбнулся, словно услышал мои мысли.
— Дай-ка я заколю твои волосы. Они ужасно грязные, но что-то с ними все же можно сделать.
«На улицу, — подумала я, подходя к нему. — Сейчас ты выйдешь отсюда. Оставайся спокойной». Он вытащил из сумки несколько заколок и расчесок. Я ожидала, что у него получится плохо (как однажды у Бардрема, когда он пытался помочь Ченн с прической), но нет — он вставил их быстро и уверенно. Закончив, он освободил две пряди по бокам и взял мои щеки в ладони.
— Неплохо, — сказал он. — А теперь идем.
Я ожидала, что будет день, сияющий и ослепительный, как в тот раз, когда мне почти удалось отсюда выйти. Но свет был мягким и синим; я лишь немного прищурилась, ступив за порог. Дул теплый ветер, и я подставила ему лицо. Воздух пах дождем.
— Сюда.
Я едва его слышала. Казалось, я плыву так легко, что ничего не замечаю, кроме касания ветра и цвета воздуха. Вероятно, я пошла за ним. Деревья, темный пруд в сумерках — все они проплывали мимо меня, или я мимо них. Были люди, их лица, размытые и нечеткие. Мягкое, хмельное забытье, но вот Телдару взял меня за запястье и сильно сжал.
Первый, кого я увидела, был король. Он улыбался, хотя в его глазах читалось беспокойство при взгляде на меня (на мою походку, бледное лицо, худое тело и свободно висящее синее платье). Я улыбнулась в ответ. Потом огляделась: большой полутемный зал, украшенный гобеленами и уставленный длинными столами. Никто не сидел на лавках, хотя несколько слуг собирали тарелки. Я смотрела на еду и не могла отвернуться.
— Нола. Нола, сядь… пожалуйста, поешь.
Я села. Передо мной была миска. В ней лежал кусок хлеба и тушеные бобы, почти остывшие, но они согрели мой язык и горло. Все время, пока я ела, Халдрин и Телдару не разговаривали. На секунду я вспомнила о Хозяйке и о том, как ее ужасало шумное, жадное поедание. Представила, как она видит меня согнувшейся над миской, уплетающей еду перед королем Сарсеная и великим провидцем Телдару.
Закончив, я выпрямилась на лавке. Я насытилась и хотела только одного — быть счастливой. Но помнила, что не могу, и понимала это, даже когда Телдару сказал:
— Видишь, Хал, к ней возвращается аппетит и рассудок.
Король наклонился вперед. Он сидел на деревянном троне, который стоял на помосте; трон украшали жемчужные и золотые спирали.
— Правда? — спросил он. — Ты хорошо себя чувствуешь?
«Телдару меня проклял. Он безумен. Он хочет использовать запретную силу, чтобы разрушить страну. Он тебе не друг».
— Да, — ответила я. — Хорошо.