— Я не знаю, как.
— Узнаешь.
Если бы здесь было что-то знакомое, как пустыня смерти Ченн, пустыня, в которую я превратила Лаэдона, расплетая его Пути; но это место странное, удушающее, оно пульсирует вместе с пульсацией моей собственной раны, капает вместе с каплями моей крови, и я не могу сосредоточиться.
Еще одна желтая вспышка, на этот раз ярче. Я протягиваю жадные руки и ловлю ее. Она грубая и заостренная, как язык. Я хватаю ее вопреки желанию. Уходи, думаю я, отвернись, закрой глаза (и реальные, и провидческие). Что он сделает? Убьет тебя?
Но я хватаю цвет и в тот же миг чувствую то, о чем говорил Телдару: дрожание в венах, новый пульс, такой сильный, что я наклоняюсь к жесткой, расколотой земле. Что-то изнутри меня летит в желтое, и это не вспышка, это лента, тонкая, но крепкая.
Я провожу ладонями по красной пене. Она настоящая, как и лента, она собирается у меня на руках и твердеет в такт биению, внутреннему и внешнему. Другие цвета, другие формы; я хватаю их одну за другой, но не теряю остальные. Мои руки движутся быстрее, за ними следуют ноги — я словно танцую. Я собираю ленты вен и корни костей, раскручиваю их, и они извиваются, улетая прочь, хотя я все еще держу их.
— Нола… хорошо, очень хорошо, любовь моя. У тебя получается.
Получается что? Я не понимаю того, что понимает мое Иное Я. Я танцую в окружении боли, расцветающей у меня в руках и под ногами, боли, что добирается до груди. Земля больше не твердая, она прогибается, туман исчезает, и я вижу темную землю и близкий горизонт. Я бегу к нему. Если я буду бежать быстро, то успею прыгнуть через край.
— Нет! — кричит он и оказывается рядом, тянет ко мне огромные кривые руки. Я кричу на него и на мягкую яркую сеть, которую продолжаю плести. Он не может быть здесь. Еще одна невозможность — и тут я вспоминаю, как едва не потерялась в своем видении Ченн. Орел с золотистой головой и алым клювом, чьи крылья затмевали небеса, пока Игранзи не освободила мое Иное Я. Мы были вместе, думаю я. В том видении Игранзи была со мной, а он со мной в этом… я мчусь, пытаюсь убежать, но боль слишком велика, а он слишком близко. Он хватает меня, и мы падаем.
Мне было так холодно, что я не могла пошевелиться.
— А теперь… посмотри. — Его голос был слабым и нетвердым. Я открыла глаза. Попыталась что-то увидеть, но тщетно. Не было даже серого тумана и танцующих черных мушек. Я полностью ослепла.
— Это… последнее о Видении на крови. Два прорицателя вместе. Оба кровоточат. Оба рядом.
«Невозможно», хотела сказать я, только чтобы его позлить, но голос тоже подвел. Впрочем, ощущения возвращались: я чувствовала под собой камень, такой жесткий, что почти забыла о холоде.
— И еще, — прохрипел он. С внезапной злостью я подумала: почему слух — единственное оставшееся чувство? — Ты мне нужна. Очень. Воссоздание… не похоже на разрушение. Не дает силы. Только забирает. Много времени, чтобы понять. Теперь уверен… мне нужна твоя помощь. Когда придет час.
Я попыталась вспомнить, что было после убийства Лаэдона — была ли во мне сила? — но не смогла. Я помнила его перекрученное тело, лысую голову и глаза, из которых текла кровь. Внезапно я подумала: где порезал себя Телдару, чтобы войти в мое видение? Возможно, он всего лишь уколол палец. Что-то незначительное. (Мне он порезал правую руку, и сейчас она пульсировала болью из-за раны и плотной повязки, которую он успел намотать).
Воздух светлел. «Надеюсь, нет, — думала я. — Надеюсь, я и правда ослепла и больше не буду делать того, что он велит». Но я и сама в это не верила, а потому, когда мир вокруг прояснился, облегченно вздохнула.
Долгое время он молчал. Я дремала; возможно, он тоже. Я начала просыпаться, когда он заговорил певучим, легким голосом, оказавшись ближе, чем прежде был.
— Многое должно измениться. Ты, Грасни и Селера больше не ученицы. Ты займешь место рядом со мной, а их я отошлю прочь. Найду им места при других королевских дворах. Селере это понравится, хотя она будет возмущаться и плакать, когда узнает, что должна уйти.
Снова молчание. Мое зрение возвращалось — камни обретали цвета, глаза болели, — тишина ранила уши, а от жесткого пола затекла спина. Все казалось слишком тяжелым, всюду было множество углов.
— Вставай, моя радость.
Он поднял меня, пригладил одежду и волосы. Я отдернула руку, и он засмеялся:
— Молодец!
Я села, прислонившись к саркофагу. «Кости Раниора», подумала я, но не испытала ни благоговения, ни интереса.