Здесь было жарко: ветер утих, людей было много, и много огней. Я подвязала волосы, но пот все равно собирался на висках и стекал по щекам и шее. Я увидела мужчину, на котором была лишь набедренная повязка: он сидел перед большим камнем. В камне возникала женщина: брови, глаза, изгиб носа и подбородка. Незавершенный портрет. Мужчина посмотрел на меня, держа в руках долото и деревянный молоток.
Здесь была сцена, украшенная разноцветными тканями. На ней танцевали три девушки моего возраста в свободных легких накидках, которые скользили во время движений. Я видела бедра, грудь, блестящую от влаги кожу и мышцы. Я смотрела на них, и вдруг меня кто-то схватил.
— Красавица, — грубый, нетвердый голос; мужские руки комкали мою одежду, задирая подол. — Идем со мной…
Я вывернулась, на миг увидев его (блестящая лысая голова, седая щетина), и побежала. Я слышала, как он заворчал, ринулся за мной, и я понеслась между огней, телег и людей. Вскоре он отстал, но я не замедлила бег и не останавливалась, пока передо мной откуда ни возьмись не выросла женщина. Мы столкнулись и растянулись на земле.
— Простите! — сказала она, помогая мне встать. — Мы, поэты, всегда попадаем кому-то под ноги.
— Поэты?
— Да, — ответила она. — Я покажу.
Она провела меня под низкими помостами, на которых разговаривали люди; кто-то сидел и читал, кто-то писал в свитках или смотрел на них, как скульптор смотрел на камень.
— Скоро король будет оценивать наши стихи, — сказала женщина. — Никто не может уснуть… здесь так замечательно… мы все слегка чокнулись, но так и должно поэтам.
«Ты меня раздражаешь», подумала я, и это была моя первая четкая мысль с момента пробуждения. Я замедлила шаг, готовясь повернуть обратно.
— О! — сказала женщина и ухватила меня за руку. — Слушай…
Кто-то говорил громким, звучным голосом, таким звучным, что его трудно было воспринимать всерьез. Когда мы протиснулись сквозь толпу зрителей, голос задрожал, достигнув пика. Люди рассмеялись, женщина тоже улыбнулась и сжала мою руку.
— Послушай, — прошептала она. — Он великолепен!
Мы оказались в первых рядах. Я увидела его.
Он стал выше и крепче, волосы были короткими, но я сразу узнала его. Форма глаз, изгиб рта, когда он катал на языке слово «разрушительный». Он ждал, когда уляжется смех, и открыл рот, чтобы произнести очередную строку глупого стишка, когда увидел меня, и слово, возникшее у него на губах, было: «Нола?»
Я подошла. Протянула руку к тому, чего прежде не видела — к длинному белому шраму над бровями, — и коснулась его дрожащими пальцами.
— Бардрем, — сказала я.
Глава 28
Он пах хлебом, дымом и луком, как в детстве. Но было что-то еще — пот, нечто ароматное, иное. Я обнаружила это, когда мы крепко обнялись, а потом он меня оттолкнул.
Он протискивался сквозь толпу, а я следовала за ним. Он не смотрел на меня, зная, что я иду, и обернулся, как только нырнул в палатку.
— Уходи, — сказал он.
Палатка была очень мала. Ее бока давили на нас, как только снаружи кто-нибудь проходил.
— Уходи, — повторил он глубоким, резким, мужским голосом. — Прежде это не составляло для тебя труда, так почему сейчас медлишь?
— Нет, Бардрем, — в глубине горла я почувствовала боль проклятия. — Это было не так. Я не уйду.
— Не так. — Он резко ударил по ткани, и с той стороны крикнули: «Аккуратнее, мастер Бардрем, или уведите свою даму куда-нибудь еще!» Бардрем не обратил на них внимания. Он был так близко и глядел с таким неприкрытым яростным гневом, что я должна была испугаться, но при виде него дыхание перехватывало от радости.
— Тогда расскажи. Объясни. Извинись, хотя уже шесть лет как слишком поздно.
«Орло — это Телдару. Он увел меня из борделя. Сказал, что убьет тебя, если я попытаюсь сбежать. Я никогда о тебе не забывала».
— Я стала ученицей Телдару. За мной пришли из замка и увели с собой. У меня не было времени тебя найти.
Бардрем улыбнулся широкой, кривой, фальшивой улыбкой.
— Так вот в чем дело! Ну что ж. А тебе не приходило в голову, — его голос внезапно упал, улыбка исчезла, — скажем, написать? Сообщить, что ты в порядке, что ты счастлива и живешь в замке, а не умерла, как я думал?
«Телдару меня проклял. У меня нет слов правды. Ни сказать, ни написать».
— Я не могла.
— Что, в замке нет бумаги? Чернил? — Он засмеялся также, как до сих пор улыбался, и я попятилась, словно его горечь коснулась моей кожи. — Я никогда не думал, что ты такая. Что ты из тех, кто забывает друзей, как только находит что-нибудь получше.