Матвей смотрел на них сверху и видел, как Максим принялся что-то говорить этому африканцу — явно добрейшему на свете существу, которого и обидеть-то было грех, — и они пошли в глубь сада.
«До чего же мирный здесь народ, — думал Матвей. — И если кто их портит, так это мы да заезжие европейцы. Впрочем, быть может, это нам так повезло. Здесь что ни страна, то другой народ... Есть же племена, которые без конца воюют друг с другом, и кровь там льется рекой».
Присев на корточки, Поль что-то нарисовал на земле. Максим, схватив другую палочку, начал рисовать свою фигуру. Потом они рассмеялись так, что повалились на траву в разные стороны.
«Полная идиллия, — усмехнулся Матвей. — Наверное, это ее и раздражает. Но надо же понимать, что тот ведет себя с мальчишкой на равных. А мы без конца зудим, наставляем его, как себя вести, что нужно делать. Мы для него родители, а Поль — друг».
И в самом деле, Поль стал первым настоящим, задушевным другом Максима. Благодаря ему он выучил местный диалект быстрее и лучше французского. Научился вырезать деревянные скульптуры, еще не зная о том, какая это экзотика. Для него эти маски и фигуры были полны глубокого смысла.
Такой же смысл Поль вкладывал и в уход за деревьями в саду, поскольку работы в доме было не так уж много. Благодаря его стараниям сад стал намного пышнее и богаче. Правда, кроме его самого и Максима, никто не смотрел ни на овощи на грядках, ни на фрукты, что висели на ветвях. Цены на рынке были такие смехотворные, что экономить на продуктах Татьяна Петровна не видела смысла. Поль увозил куда-то тележки, нагруженные фруктами и овощами. И никогда не огрызался, когда Татьяна Петровна принималась без всякого повода выговаривать ему за это. Улыбка продолжала сиять в его темных, как агат, глазах. Казалось, он вообще не способен был сердиться.
— А я не вижу ничего плохого в их дружбе, — через какое-то время заметил Матвей. — Видно, что этот старик и мухи не обидит. Никакого вреда он не способен причинить ребенку.
— Если не считать какого-нибудь неизлечимого кожного заболевания, — фыркнула жена.
— Тогда давай поставим ему легкий домик прямо в саду — пусть живет здесь. И ты не будешь бояться, что он принесет из поселка какой-нибудь «подарок».
— Как всегда, у тебя исключительно конструктивные решения, — усмехнулась Татьяна Петровна.
— Если, конечно, Поль сам захочет...
— Вот именно. А как же его семья, о судьбе которой ты так волновался?
— По тому, как он ведет себя, похоже, что семьи в поселке у него нет. Может, в селении? И он изредка навещает их. Приходит он всегда на рассвете. Уходит, когда темно... Странно, почему мы никогда не задумывались, где он ночует. Может, ему и ночевать негде, но он не осмеливается оставаться здесь?
Так оно и оказалось на самом деле. И когда Максим сообщил Полю, что ему установят домик в саду, тот онемел от радости и несколько раз переспрашивал:
— Это будет мой дом?
— Твой, твой, — отвечал Максим, испытывая смущение, поскольку знал, почему его друг, покинувший племя, вынужден был поселиться в саду. Впрочем, Максим был доволен, что теперь Полю никуда не надо уходить. Разве только в те места, которые они сами наметят для походов. А им предстояло повидать очень много. Страна Драгомея была такой разнообразной: от саванн до глухих джунглей, которые теснились возле гор и по которым проходила граница с другими государствами.
Коттедж их стоял и сейчас. Но многое в нем успело измениться за эти годы. Исчез и домик Поля... Максим заметил, что за ним кто-то наблюдает из окна, помахал рукой и улыбнулся. В этой дружелюбной стране друг другу улыбались все: малыши, взрослые, старики. Когда-то русских специалистов можно было отличить по тому настороженному виду, с которым они оглядывались по сторонам, по тому грубому тону, с каким они обращались к африканцам. Отчего-то хуже всего к местному населению относились именно русские.
«Быть может, сейчас что-то изменилось?» — подумал Максим. Впрочем, чему меняться — русских-то не осталось. И новые не приезжают. Консервный завод, на котором работал его отец, после переворота стал не государственной собственностью, а частной — его купили акционеры. И завод стал приносить доход в четыре раза больший, чем прежде.
Когда Максим первый раз улетал в Москву и отец понес чемоданы вниз, где их подхватил таксист, мальчика вдруг охватил ужас. Не от того, что он не увидит больше этой щедрой природы, не ощутит на плечах палящего зноя солнца, не сможет поесть экзотических фруктов. Его испугало, что он не сможет никогда выбраться в селение, где жил Поль и где его уже начали принимать как своего. Но если бы родители тогда попытались выяснить, чем вызван его приступ отчаяния, Максим вряд ли смог бы выразить свои чувства. Многое он начал осознавать значительно позже. Россия встречала его, как правило, хмурясь. Лица людей уже в аэропорту неприятно поражали неприветливостью, раздражением, сердитой озабоченностью. В детстве ему казалось, что за то время, пока их не было, кто-то в стране умер, и все горюют по этому поводу. Оказывалось, что нет. Это был иной менталитет, как начали говорить в последнее время. И Максим научился любить и ценить менталитет своей страны, когда поездил по отдаленным деревенькам, побывал на Урале, в Сибири, на Севере, пожил там и оценил особенный склад ума простых, но далеко не бесхитростных людей.