— Если из этого и состоит жизнь, то боюсь, сраные церковники ошибаются только в одном.
— В чем же?
— Ад не за гранью смерти, а здесь, на Земле, — снова смочив сухие губы кончиком языка, ответила Сынрю. — И если жизнь — это ад, то избавление от нее — это рай. За гранью смерти — вот где будет хорошо, — она слабо улыбнулась, но вскоре прикрыла глаза и ненароком пустила одну-единственную слезу, скорчив лицо в гримасе боли. — Я ненавижу себя, доктор Чхве. Ненавижу себя за то, что я такая слабая. И за то, что на самом деле я очень боюсь.
— Что пугает вас в смерти? Тем, что она — это путь в неизвестность?
— Нет.
Сынрю покачала головой и повернула ее к большому окну, под которым цвели и пахли цветы, а за ними — вечерний снег, кружащийся в свете фонарей и проходившие мимо люди с подарочными коробками и веселыми улыбками на лицах. Гирлянды сменили режим горения и замигали, напоминая о теплоте своего желтого света, но если бы только Сынрю снова начало радовать это так же, как в детстве… Когда она еще была малышкой, приходящей к тете за овсяным и шоколадным печеньем, которое та тоннами пекла на Рождество и Новый год.
— Я не могу понять то, как вам тяжело и что вы чувствуете, Сынрю, — проговорил Сан, так и не дождавшись внятного ответа и проследив за ее взглядом — туда, где кружился новогодний снег и где мерцали неоном и огнями улицы. — Но я могу постараться это сделать. Расскажите мне: если смерть — это избавление, то почему вы еще здесь? — Сан стиснул челюсти, сглатывая, отчего на его щеках проступили ямки. — Почему вы всё еще живы? Что вас держит?
— Не знаю… — честно, как было, ответила Сынрю, и по ее щеке скатилась новая крупная слеза, тут же вытертая рукавом, доходящим до самых нижних фаланг пальцев. — Возможно, отчасти я боюсь быть забытой. Умри я сейчас — забудут. Умри в восемьдесят лет — не вспомнят. И не говорите мне о близких людях. Даже если таковые появятся, они тоже умрут, может быть, даже раньше меня, а потом меня останется только прах. Сгнивший, исчезнувший с лица Земли прах… — Сынрю пусто посмотрела в стену, а потом постаралась присесть, опершись на кулаки. Проклятые последствия капельницы! — Я ничего не могу оставить после себя. Остаться боюсь и боюсь уйти. Вот такая вот слабость, доктор Чхве… Я ужасна, я понимаю!
Она воскликнула эти слова в сердцах, чувствуя, как боль от воспоминаний кипящим маслом прожигает всё ее нутро: от горла до самых потаенных уголков души, стоило только вспомнить ощущение кольца наручников на собственной руке и звон второго об батарею. До сих пор этот звук снится Сынрю в самых страшных кошмарах. И это ведь сделали родители «ради заботы»!
— Это не слабость, Сынрю, — упорно стараясь восстановить зрительный контакт и неосознанно накрыв тыльную сторону ладони Сынрю своей ладонью, тихо, завораживающим шепотом промолвил Сан. — В вас просто говорит ваше желание жить дальше… Я думаю, что где-то в глубине души надеетесь, что скоро вам станет лучше и что вы сможете вернуться к простой обыденной жизни. Я прав?
— Не знаю.
— Зачем вы уронили руку так, чтобы было видно порезы? Вы хотели, чтобы я на них взглянул?
— Не знаю, — Сынрю покачала головой и коснулась ее рукой, со всей силы надавив на лоб и потом ударив себя по виску, но Сан не дал сделать этого во второй раз — разжал пальцы и сплел их со своими. И неважно, что скажут по поводу этого потом. — Наверное, я просто… просто хотела, чтобы вы увидели, как мне больно… Я ломаю в руках стекло, как простой леденец, потому что боль напоминает мне, что я всё еще настоящая. Я режу себя, потому что иначе не могу заплакать… У меня отобрали наркотики — то, что так помогало мне прийти в себя и наконец-то забыть о том, как ужасен и несправедлив этот мир!
— В нем есть всё же кое-что прекрасное, Сынрю. Эта зима, этот снег, эти огни, это Рождество и… — Сан замялся, решив не продолжать. — Может, вы мне расскажете о том, почему вы начали принимать наркотики? Сколько сеансов прошло, но мы и не приблизились к этой теме. Я понимаю, что это может быть чем-то травмирующим, и всё же прошу вас, постарайтесь открыться. Поверьте, станет легче.
Он сел еще ближе, пододвинув свой стул, и наклонился, отчего и без того немаленький треугольный вырез стал казаться еще глубже. А еще показалось, что запахло чем-то хвойным.