— Я нашла те строки, о которых ты говорил… — Сынрю зажмурила глаза: учила ведь наизусть, чтобы потом удивить. — «Забота о ближнем — вот что должно было стать моим делом. Общественное благо — вот к чему я должен был стремиться. Милосердие, сострадание, щедрость — вот на что должен был я направить свою деятельность. А занятия коммерцией — это лишь капля воды в безбрежном океане предначертанных мне дел». Это о клинике?.. Ты хотел, чтобы я поняла, что она твоя?
— Я был уверен, что ты об этом знаешь, и хотел объяснить таким образом, что деньги — это лишь средство помочь. Увы, без них редко чем поможешь… Но это не значит, что я не делаю этого искренне, — Сан взглянул на свое запястье и задрал рукав, продемонстрировав и гитарную струну, и свои шрамы. — В прошлый раз я продемонстрировал их не чтобы ты меня пожалела и почувствовала себя виноватой. Так я хотел сказать только, что не вру, когда говорю, что понимаю тебя.
— Расскажешь о себе? Почему это случилось? — Сынрю бережно сложила гитару в чехол и отломила кусок от оладьи.
— Возможно, но не сейчас. Давай лучше выпьем за Рождество и за то, что мы встречаем его вместе, — Сан приподнял фужер и чокнулся им с Сынрю, затем пригубив шампанское. — Я и игры принес, решил тебя развеселить. Когда начнем? Игра когда-нибудь в «чам-чам-чам»?
— Тазы нужны для этого? — Сынрю указала на пакет с тазами.
— Ага. Если не хочешь, можешь и сама что-то придумать… Я не знаю, как принято было праздновать у тебя в семье, ты так и не рассказала, — Сан разлил по мискам суп и подал одну Сынрю. — Ах, точно! — он, радостный, как ребенок, полез в пакет за свечами и, поставив их на подсвечник, зажег фитили с помощью зажигалки и поставил в центр стола на разделочную доску. — Это так… Для атмосферы.
Сынрю не слышала, что он сказал, потянувшись к язычку пламени. Она так давно не видела огня, живого и настоящего, что его танец заворожил и захотелось коснуться. Но жар быстро отрезвил. Сан всё это время наблюдал за взглядом и движениями, любовался ими, и вскоре Сынрю поймала его взгляд, тут же стыдливо упертый в стену. И почему это так забавно — когда они пытаются сделать вид, что всё не так, и в чем-то себя убедить?
— Ты всё же носишь эту струну? Такая безделица, но это всё, что у меня было — от первой гитары, друзья дарили, когда я играла в клубе. Лицемеры, — Сынрю тяжело вздохнула. — Сами закидывались экстази только так, а как только я села на наркоту, сразу… Сами знаете, после дозы впадаешь в лютый депрессняк, становишься овощем. Мне это не нравилось, но как будто бы доза — единственное, что мне помогало. Дома стресс, на работе стресс, везде стресс.
— Не стоит оправдываться, я всё понимаю. Ты восстанавливаешься, на удивление, быстро и ломки тебя слишком часто не мучили. Далеко не у всех такое бывает, — Сан пригубил еще шампанского, и одна из капель потекла по его подбородку. — Осталось только вылечить депрессию, но пока что нельзя смешивать лекарства, поэтому я и помогаю психологически. Будь уверена, скоро жизнь заиграет новыми красками без наркотиков.
— Да вот из-за тебя и заиграла… — Сынрю весело хмыкнула. — Я шла к тебе, чтобы сказать об этом: намерения умереть и так были какие-то… нестойкие, в общем, а потом наш разговор и эта книга. Подумала о том, что я еще слишком много чего не прочитала, не узнала, не сделала — вот и решила тебя порадовать. И вот ты здесь, — нежно сказала она, расплывшись в улыбке.
Сынрю не знала, правильно ли она делает, но дотянулась до колена Сана через стол и положила на него ладонь, тут же ощутив, как их пальцы сплетаются. И почему в этом жесте так много теплого и интимного? Чтобы смахнуть с себя наваждение, Сынрю выпила половину фужера залпом и потянулась за пакетом с тазами.
— Давай всё же поиграем?
Сан выставил вперед указательный палец, попросив подождать, включил радио, из которого тотчас полились рождественские песни, иногда прерываемые словами ведущих, а Сынрю, преисполненная предвкушением, вытащила молоток и таз, перед этим освободив добрую половину стола. За окном снова летал и кружился снег, но он кутал уютом, как и переливающиеся огоньками гирлянды. Сан бегом возвратился на диван и сел напротив Сынрю.
— Помнишь правила?