— Нет, а ты? — Сынрю смахнула с плеч потные волосы.
— Тоже нет. Но позволишь руку? — Сан протянул руку, и она тут же приняла ее, сложив вторую на крепкое мужское плечо. Ее же талию обвила ладонь, и они прижались друг к другу закружившись в нелепом, но чувственном вальсе.
От Сана приятно пахло смесью одеколона, его природного запаха и почему-то свежести. Вблизи Сынрю смогла рассмотреть маленькие пятнышки на его лице и шее, выглядывающей из-под растянутого горлышка водолазки, правильную линию губ и аккуратную челюсть с закругленной линией. Ямочки, которыми он постоянно улыбался, выделились еще сильнее, и Сынрю буквально поплыла: и в вальсе, и где-то внутри. Ей нравилось прижиматься головой к этой широкой груди, чувствовать этот приятный аромат одеколона и тела. Впервые в жизни стало так светло.
— Минги сказал, что видел, как ты заносил меня в клинику на руках, — проронила Сынрю, потершись щекой и продолжив еле переставлять ноги в тухлом подобии вальса. — Тебе кто-то меня принес или ты нашел меня на том асфальте?
— Мы с Уёном нашли тебя, когда гуляли. Когда я понял, что ты под дозой, принес сам, а потом… — Сан глубоко вздохнул. — Когда ты очнулась и начала ругаться, то увидел внутри тебя раненого ребенка… Мы должны были направить тебя в другую клинику, документы были при тебе, но я не смог отдать тебя… Мне казалось, что я сделаю только хуже.
— Только в этом дело? И всё? — не унималась Сынрю. Ей пришлось закрыть глаза от накатившего удовольствия.
Сан обдумывал ответ с несколько секунд.
— Ты хочешь услышать правду?
— И только ее.
— Тогда… — Сан помедлил и остановился, обвив ладонями лицо Сынрю. — Когда я начал заниматься с тобой, то с каждым новым сеансом всё больше прикипал. Ты кричала на меня и гнала прочь, но всё равно приходила. Ты не сразу убегала, когда я касался тебя. Ты хотела остаться и выплеснуть всю свою боль, а я хотел залечить твои раны. Через какое-то время ты перестала быть очередной моей пациенткой и я понял только одно: мне нужно, как воздух нужно быть рядом с тобой и помочь справиться. Сынрю, ты… — Сан наклонился чуть сильнее, так, что она почувствовала на себе его дыхание. — Ты стала для меня особенной, но сейчас я отчетливо понимаю: я влюблен…
Сынрю не успела опомниться, осмыслить его слова, ударившие громом, как ее губы накрыло теплом, через несколько секунд переросшим в жар. Не задумываясь, она сжала между пальцами мягкие волосы и ответила на поцелуй, окунувшись в море забытых и давно оставленных где-то позади чувств. Язык Сана прошелся по ее нижней губе, его рука сильнее сжала талию, и Сынрю теснее прижалась к его телу, крепко обняв за шею. Вальс прекратился, все звуки вокруг, включая музыку, испарились. Поцелуй продлился, может быть, с минуту, может быть — куда больше, но Сынрю ощущала, что тает в нем, погружаясь всё сильнее.
— Ты не пожалеешь об этом? — ненадолго оторвавшись, спросила она, при этом вцепившись в его одежду. Боялась, что Сан уйдет. — Как на тебя будут смотреть другие?
— Неважно, — он покачал головой и коснулся лба Сынрю своим. — Сейчас для меня нет ничего важнее тебя.
Сан вернулся к прерванному поцелую куда более жадно и настойчиво, неистово соединяя их губы, и затем проник языком в рот Сынрю, поласкав ее верхнее нёбо. Это невозможные ощущения, кислород словно перекрывало, и руки начали позволять себе куда больше, потому что скоро одного только поцелуя становилось мало. Широкие плечи Сана наощупь были как камень, и хотелось коснуться их не через ткань водолазки, а просто так. И он позволил это — начать раздевать себя.
Горячее тело заводило, оно пылало огнем, его хотелось трогать, неспешно и медленно, изучая каждый сантиметр. Стальные пресс, грудь, резную ключицу — всё-всё, до чего только можно дотянуться. Сан не оставался в долгу и бесстыдно гладил ягодицы, забравшись под длинную тунику, смахивал второй рукой волосы, чтобы не мешали, а поцелуи уже переместились с губ на лицо, а потом и на шею. По коже Сынрю тут же побежал табун мурашек, она покрылась пупырышками даже под одеждой, а стена наконец-то окончательно рухнула. Затуманенный разум окончательно покрылся мраком, но не страшным и пустым, а наполненным нежностью.