Бицепсы Сана, ощупываемые Сынрю, напряглись, и он подхватил ее за талию, не прерывая поцелуй, к регистратуре, больше похожей на ресепшен в отеле, но от того и было удобнее. Объятья, касания губ к начавшей оголяться коже, сбитое напрочь дыхание, рваные всхлипы от нетерпения — всё это закружилось, как в воронке. Сынрю потянула рукав собственной туники, а потом ей уже не пришлось напрягаться: Сан всё сделал сам, сняв вместе со всем и тканевый топ. Грудь оголилась, соски тут же затвердели, и скоро их обвили ласковые губы, тогда когда руки легли на талию.
— Сан… — хрипло протянула Сынрю, впервые назвав его вот так, совсем не официально. — Пожалуйста, только не передумай… я х-хочу… — ее пальцы впились в его волосы и подняли голову. — Не уходи… Ни сейчас, ни утром.
— Я люблю тебя, — в ответ простонал он, приподняв Сынрю и цепляясь за ее трусы двумя пальцами. — И сейчас ты делаешь меня самым счастливым человеком на свете.
Сынрю задрожала от одних только этих слов и подалась тазом вперед, прося уже наконец начать, но Сан не был с ней согласен: он всё делал словно нарочно медленно, приникая губами к шее, а затем начав оставлять влажную дорожку всё ниже и ниже. Между ног стало горячо, лоно просило ласки, да поскорее, и при этом хотелось попросить не спешить, насладиться каждым прикосновением, каждым вздохом. Сан опустил ладонь вниз, нащупав влагу, и стал неспешно двигать пальцами, потихоньку проникая ими глубже, пока язык описывал круги вокруг затвердевших сосков.
Губы Сана переместились на ложбинку между ключицами. Затем он прикусил нежную кожу под ними и стал наклоняться всё ниже и ниже, целуя живот, внутреннюю сторону бедра и вскоре сменил пальцы на язык, протолкнувшийся глубоко и на максимум. Сынрю тут же захныкала, вцепившись ногтями в крепкое плечо, и выгнулась чуть сильнее, с охотой подаваясь тазом навстречу этому ласковому и умелому языку, который водил по внутренним стенкам то ускоряясь, то замедляясь.
— С-са-а-ан… Ох… П-пожалуйста…
Его ласки сводили ее с ума.
Сан настолько увлекся, что скоро послышалось чавканье, и вкупе с рождественской музыкой, играющей на радио, это выглядело странно, но до того возбуждающе, что захотелось закричать. Так нежно, так хорошо, так… так… Сынрю казалось, что она сейчас окончательно поплывет. Сан не отрывался, продолжал с напором, уже чуть менее чувственно, и сам замычал от нетерпения.
— Я хочу тебя, — простонала Сынрю, вновь насильно подняв его голову. — На том диване…
— Не могу тебе отказать…
Сынрю схватилась за шлицу указательным пальцем, рванув Сана ближе к себе, и с охотой, нетерпеливо, сначала расстегнула ремень, а затем пуговицу и ширинку. Черные брюки сползли на пол, открыв взору крепкие и сильные, несмотря на кажущуюся худобу, ноги. Сынрю не прекращала любоваться до тех пор, пока Сан не раздвинул в стороны ее колени и не проник пальцами в лоно вновь, чтобы подразнить.
— Ну прошу тебя… — Сынрю отчаянно захныкала, закусив губу.
Сан поддался на уговоры и, подхватив ее под лопатки и колени, отнес на диван, нависнув сверху и снова припав губами к нежной груди и ключицам. Вот бы это не заканчивалось. Никогда. Сынрю приподняла таз, голой кожей ощутив вставший член и начав потираться о него всё активнее, шепча всё то же «пожалуйста». Сан сдался. Избавив себя от белья одним махом, он переплел худые нежные ноги со своими и толкнулся вперед, сначала совсем немного, и затем куда рьянее. В несколько толчков он дошел до основания, схватился одной рукой за подлокотник, а вторую положил на щеку Сынрю, заставив ее посмотреть ему в глаза.
— Я так рад, что ты здесь… со мной, — прошептал он и прикусил мочку ее уха. — Сынрю, я не знаю, что там будет дальше и как на нас посмотрят, но если ты скажешь мне «да», я не отступлюсь. Заберу к себе, помогу, сделаю так, чтобы ты… — он прервал слова тихим шипением, сделав чуть более резкий толчок. — Чтобы ты научилась жить заново. Буду укреплять наши отношения, и плевать мне на всё остальное.
— Разве то, что мы сейчас делаем — не мое «да»?.. — выгибаясь под ним всё сильнее, спросила Сынрю. — Айщ, как же я этого не хотела — признаваться в том, что мне с тобой хорошо… И уже давно.
— Ты нужна мне, по-настоящему. Я никогда тебя не обижу.