Или там нет ничего?
Сынрю перестала обо всем этом думать, только когда запнулась о диван, зашипев от боли в мизинце. Схватившись за подлокотник, она скривилась и выругалась шепотом, а потом задрала голову, чтобы проверить, не видел ли никто ее позора, но всем было всё равно. Слегка пожав плечами, Сынрю хотела была уйти, но ее взор зацепился за слоган, написанный на рекламном щите крупным шрифтом.
«С Рождеством! Не позволяйте похмелью стать вашим главным подарком!
Если утро после гулянки оказалось сложным, мы знаем, как вернуть радость в вашу жизнь!»
Не поверив своим глазам, Сынрю сначала прищурилась, а потом подошла поближе и глухо рассмеялась, поджав губы, когда ее взгляд упал и на другие похожие фразы на рекламном щите. Самое забавное, что дизайнеры постарались на славу, придав этому смешному бреду весьма рождественский и новогодний вид: шарики, Санта Клаус, подарочки с красными лентами. Сынрю чуть высунула кончик языка и перечитала еще раз, накрыв рот ладонями.
— Не стоит закрывать свою улыбку, она очень красивая, — проговорил до боли знакомый и ласковый голос, и Сынрю тут же, будто устыдившись, закусила щеки и затем с вызовом посмотрела в глаза Чхве Сана, стоящего перед ней с зачесанными назад волосами и в сером пальто. — Я ни разу не видел, как вы улыбаетесь. Но надеялся увидеть.
Как раз в этот момент по клинике разнесся запах стужи, а вслед за ним — хвои. Несколько мужчин несли большую ель, подбадривая друг друга, а Пак Сонхва вел их за собой, указывая, куда нужно поставить ёлку — прямо по центру большого холла, в котором они сейчас и находились. Что-то в этом году они поздно.
— Ну, я… Чья это была идея? — спросила Сынрю и указала на рекламный щит, перед этим насладившись успокаивающим ароматом хвои. — Вроде как серьезными делами здесь занимаемся, а такие слоганы, — бравада Сынрю всё же треснула, и она снова улыбнулась, смущенно заправив пышные волосы за ухо. — Но тот, кто это придумал, был прав: похмелье — так себе подарок на праздник. Только не понимаю, что тут смешного.
— Но вы же смеетесь, — подметил Сан, и Сынрю снова попыталась спрятать улыбку. — Это придумал Чон Уён, вы его знаете, он подменял пару раз вашего нарколога. Решил, что сделать что-то забавное к праздникам не помешает, хотя я был против этой затеи. Тоже подумал, что это несерьезно.
— Да, пожалуй… — согласилась Сынрю, разведя руками, опущенными в карманы, в стороны, а потом вновь взглянула на рекламный щит. — Но смешно.
— Значит, раз вы улыбнулись, это того стоило, — вдруг сказал Сан, подойдя чуть ближе, и кашлянул, будто прочищая горло, но Сынрю показалось, что он смущен. Захотелось треснуть его, чтобы перестал быть таким непонятным, использовать свои психологические приемчики или что он там делает, но вместе с тем и сказать за его слова спасибо. — Вы так и не дали мне обещание в прошлую нашу встречу. Поэтому… Я смогу зайти к вам в конце дня? Вы обычно в это время читаете.
— Вы обо всех своих пациентах знаете такие подробности или только обо мне? — резко вскинув голову, спросила Сынрю, но Сан успел только открыть рот, когда к ним обоим подбежала доктор Чо.
— Доктор Чхве, можно вас на минуту? — спросила она, покосившись на Сынрю, но та только ухмыльнулась, закатив глаза. Вот и прибежали жаловаться.
— Не уходите, госпожа Ли, я скоро, — попросил Сан и отошел вместе с доктором Чо чуть поодаль.
Сынрю только лениво повела одним плечом, мол, делайте, что вам заблогорассудится, пусть Сан этого уже и не видел, а она тем временем застыла у стены, скрестив руки на груди и склонив голову вбок. Она не должна об этом думать, но всё равно думала: о своих противоречивых чувствах. С одной стороны, психолог Чхве Сан ее раздражал всем, а особенно — своей добротой. Сынрю не понимала, почему не может вывести его на эмоции, хотя другие люди из-за ее криков затыкали уши, могли ударить или, напротив, убежать; она пыталась спровоцировать сказать что-то вроде «да, я уже ненавижу вас, Ли Сынрю», «вы останетесь одна, и никто вам не поможет», «пожалуйста, заберите ее, я не могу больше ее слушать» или какую-нибудь гадость. Ну или просто откажется с ней работать. Так у людей слетали маски, так они переставали жалеть Сынрю и избавляли тем самым ее от чувства вины.
И только один Чхве Сан держался год, как нерушимая скала, и ни один мускул на его лице не дрожал от злости, досады или гнева. Сынрю это раздражало и вместе с тем радовало. И сорваться как следует да высказать всё, что думает о себе и людях на самом деле, или же в открытую расплакаться, она могла только при нем, потому что в глубине души знала — он не скажет ей, как мать и некогда друзья ту самую фразу, которую она больше не хотела слышать. «Ты не имеешь права плакать, потому что это ты виновата».