Безумие наверно и спасло Прасковью Степановну, никому была не интересна обезумевшая женщина, она не способна была осмыслить задаваемых вопросов только и могла, увидев человека в военной форме или кожанке закрываясь руками кричать – нету хлеба, нету хлеба.
Так и до самой старости и смерти разум не вернулся к Прасковье Степановне, она была тихой помешанной, могла выполнять не сложную по дому работу но была отчужденной погруженной в себя, временами поднимала глаза и устремив пустой невидящий взгляд а может наоборот видящий доступное только ей, твердила – нету хлеба, нету …..
Печально сидел Димитрий, безвольно свесив натруженные тяжелым крестьянским трудом руки, словно плети они опустились, когда вез из Канска свою Прасковью Степановну, маленькую худую сгорбившуюся фигурку, бледной лицо которой затянутое темным платком не отражало ясных мыслей, а ее прежде живые, умные, а частенько и игривые глаза, поблекли и чаще не поднимали взгляда. Точило его не это, а не имеющий ответа вопрос, как жить дальше? Чем жить? Чем кормить детей? Как вести хозяйство? К чему стремится? Добро наживать смысла нет, за твое добро с тебя же спрос будет, в колхоз податься душа кривится, работать черт знает на кого? Как детей поднимать? Понимал, что еще хорошо обошелся, некоторые, вона как Дударевы сгинули и где кости лежат не ведомо, других выселили в дальние края, а он вот хоть в деревне остался, пришлось ему конечно выйти из крепкого пятистенного дома, съехать в домишко попроще, который остался от старика одиноко живущего на краю деревни, сгинувшего по зиме в тайге. Домик совсем махонький из кухни да горенки, куда пятерых ребятишек разложить? Сыграла хитрость Димитрия ему на руку, что магазин, да дом добровольно отдал в колхоз, так сказать для размещения переселенцев ринувшихся в Сибирь от голода, свирепствующего в России. Когда пришло время и возрос план по количеству раскулачивания у Димитрия и брать нечего.
Это сначала раскулачивали очень зажиточных таких как Дударевы, Свиридовы, Степановых ориентируясь на количество и богатство подворья, но город присыл директивы повысить количество хлеба, повысить количество семей, перешедших в колхоз, в противном случае подвергнуть раскулачиванию иные семьи. В ход, а вернее в расход пошли семьи, которые большим богатством то и не отличались имели более одной лошади, более одной коровы, но упрямо не хотели отдавать их в колхоз. Все более и более становилось противостояние между зажиточными крестьянами и представителями власти, влекло не оправданные и жесткие жертвы с той и другой стороны, жестокий голод в средней полосе России заставлял поднимать нормы по сдаче хлеба, нормы были уже высоки на столько, что не учитывалось количество зерна необходимого для весеннего посева, а порой не оставлялось достаточно хлеба чтобы без проблем пережить зиму. Крестьяне не желая отдавать тяжелым трудом и потом заработанное зерно, заботясь о семьях, хоронили хлеб в земле. Как говориться одни прятали, другие искали и не редко проливалась кровь. Так холодным днем, нашли Яшку Кучменко молодого парня из колхозной бедноты и Дарьи Лысенко мертвыми возле разрытого хлебного схрона. Яшка был запорот вилами, а Дарья задушена. Давечи отправились они искать по перелескам забытые стожки для прокорма колхозного стада, так как к весне не стало хватать кормов, и колхозные буренки с впалыми от голода боками еле держались на ногах, председатель Сашко поразостлал молодежь по ближайшим полям и перелескам искать хоть не большие с осени оставшиеся стожки сена или хоть клоков соломы набрать. Видимо случайно так сложилось, что наткнулись они и помешали они тем, кто пытался в это время вырыть закопанный хлеб. Смотрели невинно распахнутые мертвые глаза Дарьи в ночное небо словно пересчитывая звезды, а рассыпанные вокруг зерна пшеницы еще раз подводило черту непримиримой ненависти между вчера еще мирными соседями в деревне.