Докладывая в городе о ходе коллективизации Тисейко, мял в руках шапку и докладывал что в их деревне выполняются установленные темпы коллективизации, что почти все более или менее зажиточные селяне раскулачены и вывезены за пределы проживания, а оставшиеся 20 процентов не вступивших в колхоз явно на кулаков и не тянут, скотины имеют только для прокорма семьи.
- Вы не туда зрите товарищ председатель колхоза- оборвали его доклад один из заседателей собрания.
- не только на наличие скотины во дворах смотреть то надо, надо учитывать политическую сознательность – почему семья, по вашим словам, не относящаяся к кулакам не разделяет взгляды нашего социалистического общества?
- Значит не ценят всего, что делает для них и для каждого человека, крестьянина наша великая партия. А значит это не просто не сознательный элемент, как вы докладываете товарищ Тисейко- это значит скрытый враг, который всегда за пазухой камень держит и выжидает что бы ударить посильней. - Стремясь построить счастливое будущее, надо исключить таких личностей. Только при полной коллективной осознанности целей и задач, которые ставит перед нами наша партия, мы можем построить справедливое и счастливое общество.
- надо усилить политическое просвещение крестьянских масс – вставил второй заседатель собрания, активизировать работу в этом направлении, и добиться полного сто процентного перехода крестьянства в колхоз.
- а если не помогает разъяснительная работа. Если сознательность не просыпается то и к чертям собачим, Вон .. на выселение.
После таких собраний посыпались директивы, ужесточающие критерии отнесения зажиточных крестьян к кулакам.
Мечты вы девичьи, светлые чистые, жить, любить, много ли для счастья то надо? Прасковья, Прасковья, родителями обласканная, мужем любимая, молодая красивая, счастливая.
Мы построим светлый дом,
будем счастливы мы в нем,
будет мир и благодать,
бедам черным не летать,
воронам гнезда не вить,
не страдать, а жить и жить.
Не смотря на тревожные события, происходящие вокруг, Прасковья растворилась в детских заботах о маленьком сыне, в любви и повседневном домашнем хозяйстве. Что надо для счастья? муж, любимый рядом, хлеб на столе, семья дружная. Поглаживая уже знатно выпирающий живот, вышивает узором рубашечку младенцу, пока думки только кого бог пошлет? После сына Владимира дочку бы самый раз, скоро уже ясно станет почти на сностях уже. Предстоящие роды тревоги не вызывают, первые быстро прошли, даже бабка повитуха удивилась даже для первородки, то как легко бог дал ребеночка.
Черной змеей вплетается в сердце тревога, шатается выстроенный светлый мир. Ладно Дударевы, они богато жили с них и что спросить было, но мать то с отцом как? Первой болью по сердцу прошлось, побежала бы домой к братьям, сестрам, да свекор не велит лишний раз высовываться, там братья уже не малые управятся. Стали ночи тревожные, каждого шума и хороша боятся, залает ли пес на цепи, или ветер шорохом по окнам пройдем, а они уже вскинуться, где прежний покой? Покою теперь никому нет. Все казалось, что не коснется их эта беда, ходящая по деревни, все казалось в чужие окна и дома заглядывает.
Но пришла беда и в их дом. Все как у всех, председатель колхоза и представители и деревенской бедноты, вошли во двор. Тисейко предъявил бумагу с решением о изъятии имущества.
- Сашко, ты ж, где это кулака то во мне нашел? – растеряно, заглядывая в глаза председателю спроси Иван. Иль мы тут самые богатые остались?
- говорил я тебе Иван, предупреждал? Добровольно в колхоз имущество сдать, не прислушался, в ногу со временем жить то надо, говорит Тисеко несколько смущено, но с наигранной бравадой.
- все сам по себе хотел, теперь сам понимаешь, не сознательный элемент ты, на выселение пойдешь со всей семьей.
- Это как же так? Товарищи? Как так-то? али я зло вам творил – обращался Иван заглядывая в глаза к столпившимся в его ограде людям. Что - бы меня на старость лет то, из хаты в чисто поле.
Растерянный вид Ивана, стоящего переседь пока еще его двора, его подрагивающие по крестьянски крупные натруженные руки, вызывали не вольное сочувствие. И правда, зла и обид то за ним не было. Одни опускали глаза, стараясь не смотреть Ивану в глаза, порой припоминая все хорошее им сделанное, другие прятали глаза от того что не нас и ладно, а в некоторых подымалось самодовольное ощущение власти и вседозволенности.