«Мышеловка» заскрипела, и вскоре были видны большие грязного цвета глаза стражника.
- Что ты там бормочешь, ведьма? - мужчина явно был не в духе, по голосу, Амо узнала того утреннего «шутника», - Молишься своим богам? Так знай, они тебе не помогут.
«Они не помогут. Они не услышат. Они не придут», домысливала за него Дей, поднимая тусклые изумрудные глаза. Она сдалась?
- У меня нет богов, - скрипуче проворила Амодей, так, чтобы парень мог слышать ее каждое слово, - Мой бог меня предал и бросил гнить.
Со стороны маленького окна в двери, что стражники иногда называли «мышеловкой», раздался ехидный смешок. Он точно удовлетворялся мыслью о ее смерти.
- Не переживай, гнить тебе здесь осталось недолго, - парень улыбнулся, - скоро ты будешь гореть.
«Гореть. Я стану зловонным пеплом и черными искрами. Возможно, я еще встречусь с Ричардом, и он ответит мне на все-все вопросы», голос Амо пылал и затухал, но слышала его лишь она сама. От чего-то в один момент стало так весело, что губы скривились в подобии улыбки, а камеру оглушил пронзительный смех.
- Точно ведьма, - прошипел первый страж, - Эй ты, заткнись!
Девушка не могла понять, сколько она так смеялась. Мысли были словно обсидиан, а в глазах танцевала бездна из рвущихся слез. Грудь раздирали на части чувства, которые она всегда прятала от «отца». Страх. Она могла бы отдать себя смерти. Но не так. Не просто за то, что она шла за своим «богом» и ее вера оказалась лишь одним- ложью. Это преступление только на ее руках. Не за то, что она слепо верила. Ярость. Сердце бешено стучало от злости. Амодей ощущала себя Ладийской ланью, которую отец загнал и на которую направлял ружье. А теперь, медленно нажимал на спуск. В перерыве приступов, Дей слышала, как ударялись ее зубы. Эти звуки словно опьяняли, она уже не понимала, что висит, прикованная к цепям.
- Зачем? Зачем мне сбегать? – словно умалишенная шептала Дея. Ноги предательски тряслись.
Раздался шум, и камера сотряслась эхом от противного корежащего грохота старой железной двери. В проеме показались лица стражников. Кто был за ними, Дея не понимала. В глазах все плыло, а слипшиеся светлые локоны спадали на лицо. В нос ударил холодный, но все тот же заплесневелый запах темницы. Какая-то услада. Небольшая, большего просить ей не приходилось.
- Вижу, что ты все еще жива, - этот бас разрезал ее пополам.
Цепи дернулись, а по камере разнесся их лязг.
Мужчина усмехнулся. Амодей это бесило. Меньше всего она хотела слышать его смех. А он пришел сюда именно за этим. Чтобы снова ее унизить.
Повисла тишина, а после шум удаляющихся шагов. Вероятно, король отозвал стражников, а перечить ему они не смогли. Он засамоуверился. Он охрабрел. А она так и не могла поднять на него глаз. Изумрудный взгляд безжизненно прожигал каменные полы.
Раздался все тот же противный и протяжный стон двери.
- Девочка моя, - ласково начал король, а в ушах била то ли ее кровь, то ли такт его шагов.
Ее слова гасли. Она сама не слышала их. Звучали лишь обрывистые гневные стоны и ему это определенно нравилось.
- Если бы я мог, Амодея, - с макушки теплая «родительская» рука соскользнула к щеке, - Но нет такого условия, при котором ты могла бы остаться.
Фальшивый тон давил, а девушке хотелось взвыть и оборвать руки, но выбраться из оков. Броситься на родного чужака. На того, кого она всю жизнь называла отцом.
- Убью тебя, - обрывисто шипела девушка.
- Дела твои, как я вижу, паршивы, - причмокнул король, не забывая улыбаться.
Рука соскользнула вниз. Грубые мужские пальцы перекатывали между собой белый камень. Амо не знала, чувствовал ли отец то тепло, которое держало ее в заложниках. «Чертов камень», огрызнулась Амодей, очередной раз проклиная бабкин подарок.
- Что тебе надо?
- Пришел посмотреть на тебя. Все же, ты моя любимая и единственная дочь, - выплюнув два главных слова, пробасил король. Адам выпустил кулон, - Это наша последняя встреча, дорогая.
Девушка поджала губу. От обиды? Тогда почему она чувствует вкус крови? Почему в груди все разрывается и протестует? «Я боюсь», ответила своим мыслям Амодей, поднимая изумрудный взгляд на коричневые холодные и такие родные глаза. «Я боюсь собственного отца». Да, наверное, это правильное чувство, которое она испытывала все двадцать лет своей жизни. Ни покорность. Ни уважение. А банальный страх.