И Артем, уже поседевший окончательно, но не утративший авторитета, вызывал провинившихся и проводил с ними «беседу». Сначала — на словах, а если не помогало — делом. Постепенно до людей стало доходить: обижать Анфису и её сына — значит иметь дело не с «нечистью», а с самим старостой, а это куда неприятнее и накладнее. Глупые люди никогда не получали от самого мальчика, поэтому особо его не боялись.
Но настоящее изменение пришло с другой стороны. Бабка Марфа, которую Луциан много лет поил, кормил и для которой рубил дрова, окончательно слегла. И он с матерью, не дожидаясь просьб, продолжал за ней ухаживать. Деревня это видела. И вот однажды к нему робко подошла старуха Агафья, соседка, и, не поднимая глаз, пробормотала:
— Луциан… а не донесёшь ли водицы? Спина уж совсем не гнётся…
Он молча кивнул, взял её ведра и принес полные. Потом был дед Никанор, у которого сломалась телега. Он не просил, лишь сидел на завалинке и горько смотрел на своё разваливающееся хозяйство. Луциан, проходя мимо, остановился, осмотрел поломку и, не говоря ни слова, принялся её чинить, действуя с такой силой и ловкостью, что старик лишь разинул рот.
Слух о его странной, молчаливой доброте пополз по деревне. Он не улыбался, не заговаривал первым, но и не отказывал в помощи, где требовалась его нечеловеческая сила. Он был как стихия — сам по себе, но его можно было направить в мирное русло.
И люди, пусть с оглядкой, начали это делать. Сначала старики, потом и другие. Он таскал для них брёвна, чинил плетни, поднимал застрявшие повозки.
Они по-прежнему шептались, что он «нечисть». Но теперь в этом слове был уже не только страх, а некое странное, уважительное признание. Он был нечисть. Но он был их нечисть. Своя. Странный, молчаливый и невероятно сильный защитник их маленького, замкнутого мира, который они сами когда-то так яростно отталкивали.
Анфиса, глядя, как её взрослеющий сын несёт на плече бревно для соседа, тихо улыбалась. Они не стали своими до конца. Но они больше не были изгоями. И в суровом мире деревни Узкое это было почти чудом.
1 -15
Бабка Марфа умерла тихо, во сне. Её ворчливое сердце, которое, как оказалось, было способно на глубинную, суровую доброту, просто остановилось.
Для Анфисы это стало тяжелым ударом. Она искренне горевала, оплакивая не просто соседку, а единственного человека в деревне, который в самые темные времена не отвернулся, а протянул руку, пусть и в форме сварливой сделки. Марфа стала ей семьей — такой же одинокой, как и она сама.
Поскольку других родных у старухи не было, именно Анфиса с Луцианом и похоронили её на деревенском погосте, под старым кедром. Скромное хозяйство Марфы — козу, утварь — Анфиса отказалась забрать себе, попросив старосту Артема распределить всё между самыми нуждающимися.
Луциан во время похорон и всех хлопот вел себя как обычно — спокойно и бесстрастно. Он молча копал могилу, молча помогал матери. Ни одна черта на его лице не дрогнула. И снова по деревне пополз шепот: «Бесчувственный. Каменный. А чего еще ждать от нечисти?»
Анфиса слышала это и лишь качала головой. Она знала его лучше.
Остаток дня она не видела сына. Он исчез, как это часто с ним бывало. Но ближе к вечеру, когда солнце стало клониться к вершинам сосен, заливая небо багровыми красками, она вышла во двор и увидела его. Он сидел на завалинке, спиной к дому, и смотрел на закат. Его поза была такой же, как всегда — прямой и собранной. Но когда Анфиса подошла ближе и заглянула ему в лицо, она увидела то, чего, возможно, не видел больше никто.
В его красных, как само это небо, глазах стояла тихая, глубокая грусть. В них был тот самый закат — уходящий, прощальный, невозвратный.
Она не сказала ни слова. Просто подошла, обняла его за плечи и прижалась щекой к его голове. Он не ответил на объятие, но и не отстранился. Так они и сидели — мать и сын, два одиноких сердца, нашедших друг друга в этом жестоком мире. Сидели молча, провожая взглядом последний луч солнца, уплывающий за горизонт, и прощаясь со своей единственной, ворчливой и самой верной бабушкой Марфой. Пока небо не почернело полностью, и в нем не зажглись первые, одинокие звезды.
1 - 16
Время, казалось, потеряло над Луцианом свою власть. Прошло уже пятнадцать лет с того дня в лесу, а выглядел он всё на те же десять-одиннадцать. Рост его как будто замер, и с каждым годом в его чертах проступало всё меньше от человека и всё больше от дикого, благородного зверя. Но деревня Узкое, на удивление, привыкла. Его странности стали просто… его особенностями, частью привычного уклада.