Их дни текли мирно, нарушаемые лишь небольшими казусами, которые лишь подчеркивали, насколько он иной. Вот Анфиса отправила его к лавке за солью. Луциан молча ушёл и так же молча вернулся, поставив на стол аккуратный холщовый мешочек.
—Спасибо, сынок, — сказала мать и принялась сыпать белые крупинки в горшок с варевом. Через мгновение она скривилась. — Луциан… это не соль.
Он подошёл,тонко нюхнув воздух над котлом.
—Это мел. На вкус похоже.
Оказалось,он купил молотый мел у заезжего торговца. Для него, с его ограниченным восприятием человеческой еды, разница была неочевидной. Анфиса лишь вздохнула, отправляясь за солью сама.
Порой его незнание людских обычаев проявлялось иначе. Как-то раз деревенские мальчишки гоняли на лужайке тряпичный мяч. Самый добродушный из них, Захар, крикнул Луциану:
—Эй, Красный Глаз, давай с нами!
Луциан,проходивший мимо, остановился. Он смотрел на игру с отстранённым любопытством.
—Беги, пасую! — закричал Захар, отбивая мяч в его сторону.
Луциан поймал его с нечеловеческой ловкостью.Он посмотрел на мяч, потом на замерших в ожидании мальчишек. Затем, без всякого замаха, просто швырнул его обратно. Мяч просвистел по воздуху, и угодил прямиком в бочку с дождевой водой, с грохотом отбив у неё дно. Мальчишки несколько секунд молча смотрели на хлещущую воду, потом перевели взгляд на Луциана.
—Сильно, — с уважением констатировал Захар.
Луциан кивнул и пошёл дальше по своим делам.Больше его в игры не звали, но и страха в глазах у ребятни не было — лишь молчаливое признание его инаковости.
Случались и моменты, когда его практичный, лишённый сантиментов взгляд на мир сталкивался с человеческими эмоциями. У соседской девочки Катюши сдох любимый козлёнок. Она рыдала, сидя на завалинке. Луциан, возвращавшийся из леса, остановился рядом. Он смотрел на её слёзы с тем же аналитическим выражением.
—Не плачь, — сказал он наконец своим ровным голосом. — Его мясо не пропадёт. Шкуру можно выделать.
Катюша разревелась ещё громче.
Позже Анфиса,узнав об этом, мягко объяснила:
—Сынок, людей так не утешают.
—Почему? — искренне спросил он. — Я предложил практичные решения.
—Людям иногда нужно, чтобы их просто пожалели, а не решали их проблемы.
Он задумался.И, видимо, усвоил урок. В следующий раз, увидев плачущего ребёнка, он молча протянул ему подобранный в лесу красивый, отполированный до блеска речной камень. И это странным образом сработало.
Так и жили. Он носил воду, рубил дрова, охранял покой матери и по-своему, неуклюже, пытался вписаться в человеческое общество, которое постепенно приняло его как данность. А Анфиса смотрела на него, на этого вечного мальчика с глазами старца, и её сердце наполнялось тихой, светлой грустью. Он был другим. Но он был её. И в этом была вся её вселенная.
1 - 17
Время летело неумолимо, и его течение было разным для матери и сына. Пока Анфиса медленно сгибалась под его тяжестью, её Луциан превращался в мужчину лишь к её семидесяти годам. Его лицо, наконец, утратило последние черты мальчишки, оформившись в строгие, аристократические линии. В его багровых глазах прибавилось невыразимой глубины и тихой, отчаянной грусти, когда он смотрел на старую, высохшую как осенний лист мать.
Он взял на себя всё. Скрип двери, стук топора, шелест метлы — теперь это были его звуки. Он носил её на руках в солнечные дни, укутывал в одеяла, варил ей травяные отвары, хоть она и говорила, что ещё может сама. Он делал это молча, а его взгляд говорил обо всём — он видел, как жизнь медленно покидает её, и был бессилен перед этим.
Анфиса знала. Она чувствовала, как её срок подходит к концу, и это знание было не страшным, а печальным и ясным, как осеннее небо. Мир вокруг них изменился до неузнаваемости. Староста Артем и его жена Матрена давно упокоились на погосте рядом с бабкой Марфой. Сменилось два поколения. Нынешний староста — внук того самого Артема, суровый мужчина, который смотрел на Луциана без страха, но с привычным уважением, как на древний, нерушимый столб, всегда стоявший на краю деревни.
Для молодых жителей Узкого высокий, молчаливый мужчина с красными глазами был просто частью пейзажа. Данностью. Он как будто всегда был. Они росли, женились, старились и умирали, а он оставался, безучастный ко всему, кроме одной-единственной старухи в покосившейся избе.