Волна боли, горше любой физической, накрыла его с головой. А детское тело, не способное сдержать таких сильных эмоций, отозвалось на отчаяние слабостью. И он зарыдал. Тихими, надрывными, безнадёжными рыданиями, какими не плакал за всю свою долгую, полную потерь жизнь.
Снаружи послышалось громыхание — сорванная дверь кареты упала на землю. «Вернулись», — мелькнуло в сознании, но он даже не пытался смолкнуть. Напротив, в его рыданиях появился вызов. «Пусть найдут. Пусть убьют. Мне нечего терять».
Послышалась возня, стук чего-то тяжёлого, упавшего рядом. Потом скрип, и в его тесный мирок ворвался тусклый вечерний свет.
На него смотрела женщина. В простой, грубой одежде, с лицом, опухшим от слёз, и пустыми, выгоревшими глазами. Её взгляд скользнул по нему, заметил цвет его глаз, и её собственные глаза округлились от ужаса. Она дёрнулась назад, чтобы уйти, отвернуться от этой жути.
И тут на него, старого солдата и циничного аристократа, нахлынула детская, всепоглощающая сентиментальность. Одиночество и страх стали такими острыми, что он залился ещё более отчаянным, душераздирающим плачем.
Женщина дрогнула. Её собственная боль, казалось, столкнулась с этой беззащитной, чужой, но такой искренней мукой. Она замерла на мгновение, борясь сама с собой. Затем, сдавленно вздохнув, она снова наклонилась.
Осторожно, почти с благоговейным ужасом, она достала его из пыльного укрытия. Её пальцы дрожали, когда она разворачивала дорогие, но испачканные пелёнки. Она потянулась к кулону на его шее, но он инстинктивно вцепился в него крошечной ручкой с такой силой, что у неё не поднялась рука его отнять.
— Ладно, ладно… — прошептала она, больше для себя, чем для него. — Оставляю.
Она нашла какую-то чистую тряпицу и замотала его в неё, стараясь не смотреть в его багровые глаза. Потом прижала к своей груди — не с нежностью, а с отчаянной решимостью унести отсюда, подальше от этого ужаса.
«Она забрала меня, этого «нечистого отродья». Неужели она настолько глупа? Как человек может растить вампира? Это всё равно что воспитывать тигра, веря, что он станет вегетарианцем» — пронеслось в голове младенца.
Она вышла из кареты, и он увидел ад. Растерзанные лошади. Тела. Запах крови и смерти, такой знакомый и тошнотворный. Женщина, крепче прижимая его, зашагала прочь от дороги, в сторону тёмного, безразличного леса. На самом краю, перед тем как скрыться в чаще, она на миг остановилась и взглянула на него. С её щеки скатились две одинокие слезы, упав на его личико. Она смахнула их пальцем, вздохнула так глубоко, будто это был её первый или последний вздох, и, прижав его к себе ещё крепче, пошла вперёд — в неизвестность, унося с собой величайшую тайну и своё новое, самое странное проклятие.
2 - 3
Она назвала его Луцианом. Что? Совпадение? Или это едкая насмешка судьбы?
Он отвечал молчанием. «Зачем говорить с этими существами? Их мир примитивен: тяжкий труд, простая пища, короткие, суетливые жизни, отмеренные десятком зим». Он наблюдал за Анной с холодным, отстранённым любопытством аристократа, попавшего в зверинец. Она вставала затемно, таскала неподъёмные вёдра, рубила дрова — и всё это, бросая на него тревожные, полные заботы взгляды.
«Абсурд. Она заботится о тигрёнке, свято веря, что он станет травоядным».
А потом появился Касиус. Луциан почуял его ещё на подходе — слабый оттенок крови сородича, безродного бродяги. Его взгляд, скользнувший по амулету на детской шее, стал острым и понимающим. Он узнал. В его присутствии Луциан впервые почувствовал не ярость, а жгучий стыд. Не за себя, а за неё. За то, что эта женщина, не ведая, приютила в своём доме такую опасность.
«Не снимайте с него кулон, — прошипел незнакомец, и его голос звучал для вампирского слуха Луциана громче, чем для человеческого уха Анны. — Он… подавляет инстинкты у детёнышей. Без него…»
Он не договорил, но она поняла. Луциан увидел, как кровь отливает от её лица, как в глазах вспыхивает не отвращение, а чистый, бездонный ужас — не за себя, а за него. За то, что он может «оголодать».
«Он мне не нужен. Я не ребёнок. Мой разум — это разум генерала, пережившего века. Я могу контролировать свою жажду. Эта безделушка — лишь символ прошлого, от которого я бежал.» — пронеслось в голове Луциана с привычным высокомерием.
Но он не мог оторваться от лица Анны. В этом ужасе была стальная решимость. Она кивнула, сжимая в побелевших костяшках подол платья.