В тот миг его ледяное высокомерие не просто дало трещину — оно осыпалось, как старая штукатурка. Эта жалкая, уставшая смертная, не дрогнув, приняла самую мрачную истину о нём и… не отшатнулась. Она лишь инстинктивно, ещё крепче прижала его к себе, как бы защищая от этой правды. Тепло, исходящее от неё, которое он так презирал, вдруг стало не раздражающим, а странно успокаивающим. Амулет на шее превратился из символа проклятого рода в невидимую цепь, связывающую его с её безумием. С её выбором.
И он, граф Луциан, впервые за всю свою долгую и вторую, короткую жизнь, почувствовал тяжкое бремя ответственности за чужой, безрассудный выбор.
2 - 4
Он возвел вокруг себя неприступную крепость молчания. «Речь — удел смертных, их шумный, бесполезный способ коммуникации. Мои мысли — вот что имеет вес. Мое понимание мира — выше». На ее болтовню о ценах на ярмарке или сплетнях соседок он отвечал кивком или взглядом, и ей, казалось, этого хватало. Так проходили годы. Молчание было его щитом, его последней границей между прежним величием и этой притворной, детской жизнью.
Пока однажды утром он не проснулся от гнетущей, неестественной тишины.
Ее не было на кухне. Не доносилось привычное позвякивание котла. В доме царила мертвая, пугающая тишина. Он нашел ее на постели. Лицо, обычно оживленное усталой улыбкой или сосредоточенной морщиной, было серым и безжизненным, как восковая маска. Ладонь, которую он приложил ко лбу, обожгло сухим, смертельным жаром.
Паника нахлынула внезапно и тотально, сметая все мысли, все барьеры. «Нет. Не это. Все что угодно, но не это. Без нее... здесь просто будет пустота». Он не думал о своем проклятии, о будущем. Он думал только, что этот жар пожирает ее. Что ее дыхание, ее смех, ее теплые руки — все это может исчезнуть. Навсегда.
Он боролся. Боролся с годами возведенной немоты, с презрением к собственному детскому голосу, с самой сутью своего отчуждения. Но страх за нее оказался сильнее. Сильнее гордости. Сильнее разума.
Звук родился где-то в глубине, разорвав тишину, как ветхий холст.
— Ма-ма... — хрип, больше похожий на скрип ржавой двери. — Мама... плохая.
Ее веки дрогнули. Она открыла глаза, и в их мутной глубине, сквозь пелену лихорадки, проступило не просто узнавание, а потрясение. Он заговорил. Для нее это был не звук, а чудо. В этом взгляде не было торжества — лишь слабая, потрескавшаяся от жара улыбка.
Позже, когда кризис миновал и она смогла сидеть, принеся ей похлебку, которую выпросил у старухи Марфы, он стоял, сжавшись, ожидая вопросов, упреков в скрытности. «Я раскрыл свою первую брешь. Дал ей понять, что всегда мог, но не хотел».
Но она лишь смотрела на него — этого вечно молчащего, странного ребенка — и в ее глазах не было страха или осуждения. Была тихая, бездонная нежность. Она не сказала ни слова.
Крепость пала. Не со взрывом, а с тихим шепотом. И он, к своему удивлению, не чувствовал себя побежденным. Он чувствовал... облегчение.
2 - 5
Деревня терпела их как прокаженных — с брезгливым отвращением. Луциан принимал их шепоты, украдко творимые кресты и плевки через плечо как нечто неизбежное и мелкое. «Стадо всегда боится того, чего не понимает. Я выше этого», — думал он, проходя мимо, будто не замечая.
Но одно дело — косые взгляды. И совсем другое — увидеть кольцо чужих спин, сомкнувшихся вокруг чего-то на земле. Вокруг неё.
Он возвращался от колодца, неся два полных ведра, когда он увидел, как не подалёку от их калитки сбилась кучка людей. Они столпились в молчаливом, напряжённом кругу, заглядывая в центр, где на земле, как брошенный тюк, лежала знакомая фигура в поношенном платье. Рядом валялась рассыпанная котомка. И камень — бурый, с тёмным влажным пятном на одном боку.
Кровь ударила в виски. Мыслей не было. Только белый, ослепляющий гнев. Ведра с оглушительным грохотом рухнули на землю. Он не отталкивал людей — они сами расступились перед ним, будто отшатнувшись от раскалённого железа. Он оказался в центре круга, присев на корточки рядом с Анной.
Кровь. На виске, в светлых волосах. Её лицо было бледным, глаза закрыты. Его пальцы, дрожащие от сдерживаемой ярости, нашли слабый пульс на шее. Жива. Удар был метким, подлым, брошенным из укрытия — он видел это по углу, по силе повреждения. Толпа собралась уже после. Они не кидали. Но они пришли смотреть.