Он поднял голову, медленно оглядывая лица, застывшие в гримасах испуга, любопытства, смущённого отвращения. Он видел их всех. И они видели его глаза.
— Кто? — его голос был низким, хриплым, абсолютно чужим. Он звучал не здесь, не в этой пыльной улице. — Кто это сделал?
Молчание. Густое, сплочённое, трусливое. Они все были виноваты. Виновны этим молчанием. Этим кругом. «Они пришли смотреть на её кровь, как на зрелище», — пронеслось в сознании, и холодная ярость сменила горячую, стала острой и режущей, как отточенный клинок.
Он медленно выпрямился. В его движениях была смертельная, недетская угроза. Он готов был начать с ближайшего. Разорвать этот круг немых свидетелей, чтобы добраться до правды.
Но её рука — слабая, холодная — вдруг нащупала его руку и сжала её с остатками сил. Он посмотрел вниз. Её глаза были приоткрыты. Взгляд мутный от боли, но осознанный. И в нём не было просьбы о мести. Было одно — желание уйти. Отсюда. От этих глаз.
Его ярость наткнулась на эту волю и разбилась вдребезги. Она была важнее. Её безопасность была важнее мести. Он наклонился, аккуратно, с неожиданной для его вида силой поднял её и под руку повел домой. Не глядя больше на толпу, он повернулся и пошёл прочь, оставив на земле разлитую воду, рассыпанные покупки и тот злосчастный камень.
«Они не увидят моей ярости», — была его последняя мысль, прежде чем калитка захлопнулась, отсекая внешний мир.
Никто не вышел вперёд. Никто не назвал имени. Силу применит он не мог. Поэтому решил обратиться к старосте. Он сказал, что если подобное повторится, то он может и не сдержаться. Мужчина принял это как угрозу. Но Луциана сказал, что это всего лишь предупреждение. Староста был мудрым человечком и всё понял.
А Луциан понял две вещи. Что его сила бесполезна против подлой анонимности. И что её воля сильнее его ярости. Она защитила их всех от него в тот миг. И этим, возможно, спасла и его тоже.
2 - 6
Годы текли, и их мир стал похож на маленькую, хрупкую вселенную, затерянную в бесконечности времени. Луциан рос медленнее, чем должен был. Он по-прежнему был другим — сильнее, быстрее, видел сквозь ночь. Но теперь он скрывал часть жтого уже не из высокомерия. «Если они узнают — она снова будет страдать. А этого нельзя допустить», — думал он, с лёгкостью выполняя работу за двоих взрослых мужчин. Он носил воду, колол дрова, чинил телеги, поднимал брёвна, которые другие не могли сдвинуть с места.
Разум находил удобные оправдания: «так эффективнее», «так она меньше устаёт». Но где-то глубже, там, где раньше была лишь вечная мерзлота, теперь теплилась другая правда. «И… и она тогда улыбается. Её улыбка — она как луч солнца, который не обжигает, а лишь согревает».
Однажды глубокой ночью он оторвался от книги — её подарка, стоившего пары дешёвых серёжек, которые ей подарил её покойный муж. Свеча догорала, и в комнате царил лунный свет. Она уснула за прялкой, склонив седую голову на усталые руки. И он просто смотрел. На морщинки у глаз, на шрамы от работы на пальцах, на спокойное, беззащитное выражение лица. В груди не было холода. Там было тихое, глубокое тепло, похожее на покой. Её присутствие, когда-то такое навязчивое и раздражающее, стало самой сущностью этой реальности. Она была таким же естественной и необходимой, как стены этого ветхого дома. «Её присутствие… оно и есть дом. Настоящий. Единственный».
Когда умерла соседка Марфа, это сильно ударило по ней. Вечером, после похорон, он сидел на завалинке, глядя на то, как солнце тонет в багровых тучах. Он думал не о смерти сварливой старухи. Он думал о бренности. Не в абстрактном, философском смысле, а в ужасающе конкретном. Её руки, шершавые и добрые. Её смех, похожий на кашель. Её запах — хлеба, дыма и простого мыла. Всё это было так скоротечно. Её жизнь была не свечой, а искрой — яркой, трепетной и обречённо короткой на фоне его вечной ночи.
«Она тоже смертна. Её руки, её голос, её запах… всё это однажды исчезнет. И моя вечность после этого будет просто долгой, долгой ночью».
И эта мысль вызвала не привычный циничный холод, а тихую, щемящую, совершенно человеческую тоску. Тоску по тому, что неминуемо уйдёт.
Он не услышал её шагов. Просто вдруг её рука, лёгкая и тёплая, легла ему на плечо, а потом обняла. И он позволил. Позволил этой глупой, бесстрашной женщине прижать свою голову к её плечу.
«Она дала мне не просто жизнь. Она дала мне детство. И… мать. Её искра для меня ярче всех вечных звёзд».