«Нашла?! — Артем был в ярости. — Белены объелась! Его убить надо, а не в доме держать! Он тебе жизнь заберет, дурра!»
«Нет! Он не опасен! Я его кормлю, он спит... он просто ребенок!» — голос Анфисы сорвался на крик. Кто-то из толпы крикнул: «С ума сошла баба! Совсем!»
Видя, что слова не доходят, Анфиса вдруг рухнула на колени перед старостой, вцепившись мертвой хваткой в край зыбки.
«Не отнимете! Не отнимете! Умоляю вас... это мой сын теперь! Я его спасла, и он меня спас! Я справлюсь! Я буду работать, ни у кого ничего не попрошу! Он мой!» — слезы, которых не было все эти дни, хлынули из нее потоком. Она прижималась щекой к дереву зыбки, а ребенок смотрел своими красными глазами на эту сцену, не издавая ни звука.
Артем смотрел на нее — на эту обезумевшую от горя и материнства женщину, на ее трясущиеся плечи, на белые костяшки пальцев, вцепившихся в колыбель. Он видел, как другие жители, суровые и напуганные, качают головами, шепча «Погубит она себя с этой нечистью». Но в ее отчаянной мольбе была такая сила, такая бездонная жажда любить и защищать, что его собственное, старое и твердое, как камень, сердце, сжалось и дрогнуло.
Глубокая тишина повисла над толпой. Даже самые рьяные притихли.
Артем тяжело вздохнул, и весь его гнев куда-то ушел, оставив лишь усталую горечь.
«Ладно... — прохрипел он. — Оставляй своего... найденыша. Вся ответственность на тебе. Все последствия — на твоей голове. Если что случится — с тобой, с кем-то из наших... пеняй на себя. Мы тебе помогать не будем».
Анфиса подняла на него залитое слезами лицо и беззвучно закивала, не в силах вымолвить и слова.
Люди, неодобрительно перешептываясь, стали расходиться. Они не приняли этого решения, но воли старосты послушались. Смирились.
Дверь в избе Анфисы закрылась, отгородив ее и ее странного сына от всего мира. А в деревне Узкое поселился новый, невысказанный страх.
1 - 3
Дни, промелькнувшие с той страшной сходки, слились для Анфисы в одно сплошное усилие. Каждое утро она вставала затемно, и каждый вечер валилась с ног, но с новым, странным чувством — не безысходной тоски, а целеустремленной усталости.
Пока у нее было молоко, все казалось возможным. Она кормила младенца, которого назвала Луцианом. Имя это, незнакомое и барское, пришло к ней из далекого прошлого — когда-то давно, еще до замужества, она слышала его от странствующего монаха, гостившего в деревне. Монах рассказывал о далеких землях и святых, и имя «Луциан» он перевел как «светлый». Оно запало ей в душу своей благозвучностью и смыслом. И теперь, глядя в эти странные красные глаза, она не видела в них демонического огня. Она видела в них свой собственный, дарованный ей свыше свет — свет, что вытянул ее из тьмы отчаяния. Для нее он был Луцианом — ее светлым сыном.
Ребенок креп на удивление быстро. Его худенькое тельце округлилось, и в лице появилась осмысленность. Самое странное были не его глаза, к которым Анфиса уже привыкла, а его тишина. Он не плакал. Никогда. Когда он был голоден или хотел внимания, он издавал тихие, щебечущие звуки, похожие на птичий лепет. Порой ей казалось, что он не просто лепечет, а пытается что-то сказать на своем, никому не ведомом языке.
Но потом случилось то, чего она боялась, — молоко пропало. Грудь, налитая когда-то для другого ребенка, опустела. Первую ночь она провела в ужасе, прижимая к себе голодного и беспокойного Луциана, который тыкался личиком в ее высохшую грудь.
Наутро, заполнилось стыдом и отчаянием, она пошла по деревне. Она стучалась к тем, у кого были козы, и униженно просила хоть немного молока, обещая отработать. Двери перед ней захлопывались. Люди отводили глаза.
«Сама на себя беду накликала, сама и выкручивайся», — бросала жена рыбака.
«От нечисти молока не будет, Анфисья, брось ты его, пока жива остаешься», — ворчал сосед, отворачиваясь.
Она возвращалась домой с пустыми руками, и сердце ее сжималось в комок. Сидя на завалинке своего дома, она смотрела, как солнце садится за холмы, и чувствовала, как надежда уходит вместе с его лучами. Что она может сделать? Чем кормить дитя?
В один из таких вечеров, когда она сидела, опустив голову на руки, к ее калитке подошла знакомая, сутулая фигура. Это была Марфа, пожилая вдова, жившая через два дома. Бабка Марфа слыла самой сварливой и угрюмой старухой во всем Узком. Она вечно ворчала на детей, гонявших мимо ее огорода кур, и на соседей, чей дым, по ее мнению, шел не в ту сторону.
Марфа молча постояла у калитки, потом, не говоря ни слова, вошла и тяжело опустилась рядом с Аныисой. Минуту они сидели в тишине.