Ничто больше не отнимет у него то, что она дала. Никто. Никогда. Это был их договор. И он намерен был хранить его. Вечно.
2 - 8
Он знал. Его древние инстинкты, обострённые любовью, чувствовали, как жизнь медленно, но неумолимо покидает её хрупкое тело. До конца оставались считанные дни, может, часы. И он не отходил от её постели.
— Помнишь, мама, тот самый заяц, которого я принёс? — его голос, обычно ровный и безмолвный, теперь звучал почти непрерывно. Он говорил о мелочах, о пустяках, о каждом их общем воспоминании. — Ты тогда так испугалась, а потом сварила из него самую лучшую похлёбку.
Анфиса слабо улыбалась, глядя на него удивлёнными, влажными глазами.
—Ты… так много говоришь, сынок, — прошептала она, и её рука, лёгкая как перо, дрогнула в его ладони. — Раньше… из тебя слова не вытянешь…
— Просто я раньше не понимал, что время так дорого, — тихо ответил он, и в его словах была бездна сожаления о всех годах молчания.
Он стал чаще называть её «мама». И каждый раз, когда это слово срывалось с его губ, на её исхудавшем лице появлялась та самая, счастливая, лучистая улыбка, которая могла растопить лёд в его бессмертной душе. Он сожалел, что не называл её так чаще.
В то утро она проснулась и тихо заплакала. Не от боли, а от страха, как плачут дети.
— Мне страшно, Луциан, — прошептала она, её пальцы судорожно сжали его руку. — Я не хочу тебя одного оставлять. И… и не хочу, чтобы ты меня отпускал.
В этот миг она была не его старой, умудрённой опытом матерью, а испуганным ребёнком, который не хотел покидать свой дом. Его сердце дрогнуло, но он должен быть сильным.
Он нежно погладил её по седым волосам, смахнув с её щеки слезу.
—Тише, мама, тише, — его голос был ласковым и твёрдым, как скала. — Мы всегда будем вместе. Я обещаю. Всё будет хорошо.
Он посмотрел ей в глаза, и в его багровых омутах отразилась та самая бесконечная любовь и нежность, что он когда-то дарил другой женщине. Но теперь это чувство было глубже, чище и сильнее. Элеонора была его любовью. Анфиса стала его матерью. Его единственной и самой горячо любимой мамой.
Он наклонился и поцеловал её в лоб, поправил одеяло и снова взял её руку в свою, чувствуя, как её пальцы слабеют.
— Спи спокойно, — прошептал он, и его слова прозвучали как самая твёрдая клятва. — Я очень тебя люблю, мама. Ты никогда не будешь одинока. Ведь у тебя есть я.
Его слова, полные абсолютной, безусловной любви, стали тем самым якорем, который её измученная душа искала. Её сердце, тревожно стучавшее от страха, успокоилось. Её дыхание стало ровным и тихим. Она посмотрела на него в последний раз, с бесконечной благодарностью и покоем, и закрыла глаза. Навсегда.
Луциан не плакал. Он сидел, держа её остывающую руку, и знал. Это не конец их пути вместе.
Она будет жить в нём. В его сердце. В каждом его вздохе, в каждом его решении, в самой сути его бесконечного существования будет жить частица этой простой, смелой женщины, её терпение, её упрямая доброта. Их пути не разошлись. Она вошла в его вечность, оставив в ней неизгладимый, тёплый след. И пока он будет помнить — они будут вместе. Навсегда.
2 - 9
На следующий день вся деревня узнала, что Анфиса, та самая женщина, что жила с вампиром, умерла. К их покосившемуся дому потянулись люди. Кто-то шёл проститься — старики, помнившие её молодость. Кто-то — посочувствовать, глядя на застывшую фигуру Луциана у окна. А кто-то — просто поглазеть.
Староста, внук того самого Артема, предложил помощь с похоронами.
—Всё сделаю сам, — был короткий, но твёрдый ответ. Голос вампира звучал глухо, будто из глубокого колодца.
Он вырыл могилу своими руками — быстро, без усилия, — рядом с холмиком бабки Марфы и недалеко от места упокоения старого старосты. Когда пришло время опускать простой гроб в холодную, сырую яму, он сделал нечто, заставившее шептаться собравшихся. Он снял с своей шеи алый кулон, герб своего Дома, и бережно надел его на шею Анфисы. Он не мог вписать её имя в древние свитки своего рода, но мог отметить её этим знаком. Для него она была благороднее любой аристократки.
Он взглянул в последний раз на её лицо, мирное и будьто спящее, закрыл крышку и начал засыпать могилу. Комья земли с глухим стуком ложились на дерево. Люди обложили свежий холм полевыми цветами и понемногу разошлись, бросая на него жалостливые или непонимающие взгляды.