А он остался. Он стоял над могилой, недвижимый, как каменное изваяние, его взгляд был прикован к сырой земле. Он не сдвинулся с места ни на следующий день, ни через день. Люди, проходившие мимо погоста, проверяли — а он всё стоял. Так прошла неделя. Он стал частью пейзажа кладбища — молчаливым стражем своего горя.
А потом наступил дождливый день.
И сквозь шум ливня деревню пронзил чудовищный вопль. Это был не человеческий крик, а рёв раненого зверя, в котором смешались боль, ярость и всепоглощающее отчаяние. От этих звуков по коже бежали мурашки, а сердца сжимались от непонятного, первобытного ужаса.
Мужики, несмотря на ливень, высыпали на улицу, высматривая источник. К ним присоединились перепуганные женщины. Источник нашли на погосте.
Весь промокший, в грязи, Луциан припал к могильному холму и выл, разрывая своим рёвом монотонный стук дождя. Он ревел, уткнувшись головой в влажную землю, его плечи судорожно вздрагивали. Иногда в его криках прорывались слова: «Мама!», «Прости!», «Вернись!».
Толпа окружила его, но он не замечал никого. Многие из собравшихся, глядя на эту нечеловеческую агонию, не выдерживали и украдкой смахивали слёзы. Кто-то попытался его поднять, оттащить, но он был словно вкован в землю, а его сила делала любые попытки тщетными.
Люди уже не знали, что делать, когда вперёд медленно вышел старый дед. Он был младше Анфисы, но помнил всё. Именно он, будучи мальчишкой, когда-то первым увидел в окне красноглазого младенца. Старик не стал тянуть его. Он просто подошёл и сел рядом на мокрую землю, положив свою старческую, трясущуюся руку на его плечо.
— Знаю, сынок, знаю, — заговорил он тихо, сквозь шум дождя. — Вся деревня твою жизнь видела. Видела, как она с тобой носилась, и как ты за неё горой стоял. Она тебя любила. А ты её. Этого ничто не отнимет.
Он говорил долго, убаюкивающе, как убаюкивал своих внуков. И постепенно рёв сменился глухими, надрывными стонами, а потом и они стали тише. Старик мягко потянул его за руку.
— Пойдём, Луциан. Пойдём домой. Ей тут спокойно, а ты застынешь.
На этот раз вампир поддался. Он, пошатываясь, поднялся на ноги и позволил старому деду отвести себя в пустой, тёмный дом, где каждый уголок напоминал о матери.
Луциан рухнул на то самое место, где она уснула вечным сном, и провалился в забытье, больше похожее на пустоту, чем на сон.
На следующее утро он проснулся. Груз на сердце никуда не делся, он был тяжёл и реален. Но острая, разрывающая душу боль отступила, уступив место тихой, светлой печали. Он встал и подошёл к окну. На небе сияло яркое солнце.
«Она всегда была со мной. И всегда будет в моём сердце».
Это не было утешением. Это было знанием. Таким же незыблемым, как его бессмертие.
2 - 10
Луциан поблагодарил старика, и они даже ненадолго поговорили — два существа из разных миров, объединённые одним горем. Семья деда, всегда с опаской поглядывавшая на вампира, но увидев его бездонную печаль и человеческую слабость, смягчилась. Жена старика даже принесла ему миску похлёбки, которую он, конечно, не стал есть, но кивок и тихое «спасибо» стали мостом между ними.
Вообще, вся деревня в те дни старалась его как-то ободрить. Кто-то молча кланялся, проходя мимо, кто-то оставлял у калитки хлеб или лукошко яблок. Впервые за всю его жизнь здесь никто — ни шёпотом, ни взглядом — не произнёс о нём дурного слова. Его горе сделало его своим, понятным, почти человеческим.
Постепенно Луциан стал сворачивать их с матерью нехитрое хозяйство. Утварь, одежду, инструменты — всё, что могло пригодиться другим, он раздал соседям. А в один из ясных дней он пришёл к старосте.
— Я ухожу, — сказал он просто.
Староста, мужчина в расцвете сил, смотревший на Луциана без страха, удивлённо нахмурился.
—Почему? Оставайся. Это твой дом.
— Мне здесь больше не место, — голос вампира был спокоен, но в нём слышалась сталь. — Меня больше ничего не держит.
Староста вздохнул. Он понимал.
—Ты — часть этой деревни, Луциан. Пусть и странная. Если хочешь уйти — уходи. Но помни: здесь твой дом. Дверь всегда открыта. И мы всегда будем рады тебя видеть. Хоть и начало у нас было… спорное, — он усмехнулся, — но ты теперь свой. Навсегда.
Он сделал шаг вперёд и, преодолев мимолётную нерешительность, обнял вампира. Луциан на мгновение замер, затем ответил на объятие — коротко, но искренне.