«Видела, как ты по дворам шляешься, с пустыми руками назад тащишься», — проскрипела старуха, глядя куда-то в сторону своего огорода.
Анфиса лишь горько усмехнулась в ответ.
«Молока, говорили, просила. Для него», — Марфа кивнула в сторону избы.
«Просила. Не дают».
Марфа тяжело вздохнула, перебирая пальцами узловатую клюку.
«У меня коза есть.Молодая еще, дойкая. Буду тебе молока давать».
Анфиса подняла на нее глаза, не веря. В них вспыхнула искра надежды.
«Но! — старуха подняла костлявый палец. — Доить её и кормить будешь сама, это тебе не ребёнок, справишься. И за водой для неё ходить, мне в колодец далеко. И дров мне по зиме нарубить, и волокно для пряжи привезти, за всем этим в лес таскаться... В общем, помогать мне по хозяйству. Взаимовыручка».
Анфиса понимала, что это не просто взаимовыручка. Таскать воду, дрова и хворост из леса — работы прибавится втрое, она будет падать с ног. Но она смотрела на хмурое, изборожденное морщинами лицо Марфы и видела не сварливость, а суровую, не желающую показываться наружу жалость. Эта женщина, которую все считали злой, нашла способ помочь, не унижая ее подачкой, а предлагая сделку. Честный, пусть и обмен.
Лицо Анфисы озарила слабая, но первая за долгое время настоящая улыбка.
«Хорошо, Марфа. Согласна. Спасибо тебе».
«Какое там спасибо, — отмахнулась старуха, с трудом поднимаясь с лавки. — Завтра с утра приходи, покажу козу. И ведро с собой возьми, с утра по воду пойдешь».
И она, не прощаясь, зашаркала к себе во двор.
Анфиса осталась сидеть на лавке. Тяжесть на сердце сменилась светлой усталостью. Она зашла в избу и посмотрела на спящего Луциана.
«Вот видишь,сынок, — прошептала она, — мы справимся. Нашлась добрая душа. Ты ведь мой свет, правда?»
Пусть работа утроится, пусть спина будет гнуться от непосильной ноши — она счастлива. Она нашла молоко для своего Луциана. И, возможно, не только молоко.
1 - 4
Жизнь Анфисы превратилась в бесконечный круг тяжелого труда. С рассвета до заката она крутилась как белка в колесе: свои дрова, свои грядки, а теперь еще и полное хозяйство Марфы — дойка козы, носка воды, заготовка хвороста. Она трудилась, не щадя себя, стиснув зубы. Руки грубели, спина ныла, но мысль о том, что в доме ждет Луциан, гнала ее вперед.
Молоко для ребенка было ее главной наградой и новой мукой. Когда она впервые поднесла к его губам деревянную ложку с козьим молоком, он с отвращением отвернулся. Анфиса плакала от бессилия, умоляла его, пыталась влить по капле. Он выплевывал, давился, и в его красных глазах читался немой протест. Сердце ее разрывалось, но сдаваться она не могла. После долгих слез и уговоров, когда она уже почти отчаялась, он наконец сделал первый глоток, потом второй... С этого дня он начал понемногу есть.
Она часто думала, что ребенок ей невероятно помогает своим спокойствием. Пока ее не было, он не плакал, не капризничал, лишь тихо лепетал себе под нос. И все же мысль, что она оставляет его одного в запертой избе, терзала ее. Но выносить его боялась пуще всего. В памяти всплывали страшные сказки про нечисть, что горит и исчезает под лучами солнца.
Судьбоносный день настал, когда луч весеннего солнца пробился сквозь запыленное окошко и упал на детскую ручку. Увидев это, Анфиса вскрикнула от ужаса и бросилась заслонять его собой, ожидая дыма, огня, криков... Но ничего не произошло. Тоненькие пальчики лишь пошевелились в золотистом свету.
С замиранием сердца, бормоча извинения и молитвы, она медленно, будто поднося его к краю пропасти, поднесла Луциана к окну. Она вся сжалась, готовая в любой миг отпрянуть. Но мальчик лишь щурил свои багровые глаза, привыкая к яркому свету, и тянул ручку к солнечному зайчику на полу. Ни ожога, ни дыма. Только теплый луч на его бледной коже.
Облегчение, хлынувшее на Анфису, было таким мощным, что она опустилась на лавку и снова заплакала, но теперь — от счастья. Ее сын не горел! Он мог жить на свету!
На следующий день она, не раздумывая, запеленала Луциана покрепче и привязала его к себе широкой простыней, создав подобие люльки у себя на груди. Ей было спокойнее, когда он был рядом, да и разве может ребенок расти, не видя белого света? Так они и пошли — она с ведром к колодцу, а он, пригретый ее теплом, смотрел на мир своими недетскими, внимательными глазами.
Люди в деревне, завидев их, отплевывались через левое плечо, шепча «чур» и «не ко двору». Кто-то отворачивался, демонстративно захлопывая калитки. Но многие, особенно те, у кого были свои дети, видя, как Анфиса из последних сил таскает воду с тяжелой ношей на груди, лишь молча качали головами — не от страха, а от жалости. Сумасшедшая баба с вампирским отродьем... Что ж, ее выбор, ее крест.