Как-то раз к её калитке подошла Марфа. Старуха стояла, опершись на клюку, и смотрела на Анфису своим вечно недовольным взглядом.
—Хватит тебе по моему хозяйству шляться, — буркнула она. — Козу доить не надо, молоко твоему обормоту всё равно не нужно. Занимайся своими делами. Я уж как-нибудь сама.
Но Анфиса лишь покачала головой. Марфа, пусть и суровая, была единственной, кто протянул ей руку помощи в самое трудное время. И она продолжала таскать для нее воду из колодца и колоть дрова — уже не по договору, а по зову сердца.
А тем временем Луциан рос не по дням, а по часам. Вот он уже неуверенно пополз по половицам, а вскоре, держась за ножку стола, сделал первые шаги. И в его поведении было нечто странное, что замечала не только Анфиса. Он никогда не капризничал, не убегал и не шалил, как другие дети. Если мать сажала его на одеяло в углу и говорила «сиди тут», он сидел, не двигаясь, пока она не вернется. Если просила «не трогай» — его ручки оставались сложенными на коленях. Он был не по-детски спокойным и послушным, и его большие красные глаза всегда внимательно следили за матерью, словно понимая каждое её слово.
Когда они изредка выходили на улицу, держась за руки, на них обрушивался шквал шепотов и косых взглядов. Кто-то отворачивался, кто-то плевал через плечо, а самые смелые кричали вдогонку: «Чтоб вас нечисть забрала!» или «Убирайтесь из нашей деревни!».
Анфиса сжимала его маленькую ручку крепче, сердце её обливалось кровью от обиды. Но Луциан вел себя поразительно. Он не плакал, не пугался, не прятался. Он просто шёл, высоко подняв голову, и смотрел на кричащих людей с холодным, безразличным любопытством, словно наблюдал за букашками. Самым странным было его молчание. Он не говорил. Ни слова. Лишь иногда он издает тот самый тихий, щебечущий лепет, но слов так и не появлялось. И это беспокоило Анфису больше, чем злоба всей деревни.
1 - 9
С тех пор как Анфиса нашла Луциана в лесу, минуло уже четыре года. Жизнь их текла своим чередом, суровой и однообразной, как стук капель о жесть во время дождя. Она копалась на своем маленьком огородике, отвоеванном у леса за домом. Луциан стоял рядом, сосредоточенно чертя что-то заостренной палочкой на утоптанной земле.
— Луциан, домой! — позвала она, сметая землю с передника.
Он послушно поднял на нее свои бездонные багровые глаза, бросил палочку и пошел за ней, не издав ни звука.
Вечером они сидели за столом, как всегда, вдвоем. Перед ним стояла его белая чашка, а перед ней — миска с простой пшенной кашей. Она уже давно привыкла к этой странной трапезе. Привыкла и к главной странности — за все четыре года от ребенка не услышала ни единого слова. Он понимал её с полуслова, выполнял просьбы, но в ответ — лишь молчание или тот самый тихий, ни на что не похожий лепет.
На следующее утро, выходя за калитку по воду, она случайно взглянула на то место, где вчера играл Луциан. И замерла. На земле, среди беспорядочных закорючек, явно проступали несколько четких, выведенных с удивительной для его возраста уверенностью, символов. Анфиса была неграмотна, но один из знаков она узнала — его иногда выводил на песке приезжавший писец. Это была буква. Она не знала какая, но была уверена — это была именно буква.
Сердце её екнуло. Она быстро смахнула следы носком башмака и пошла по своим делам, но мысль не давала ей покоя весь день.
Вечером, уложив Луциана спать, она села на краешек его постели и долго смотрела на его спящее лицо. Он был не по-детски серьезен и умен, это она чувствовала каждой клеточкой. И эта его тайная грамота, это скрываемое знание…
— Ты ведь можешь писать и читать, да? — тихо прошептала она, гладя его по волосам. — Просто… остальным не обязательно это знать. Понял?
В полумраке комнаты его красные глаза приоткрылись и внимательно уставились на нее. Затем он медленно, очень четко кивнул.
В тот вечер между ними было заключено молчаливое соглашение. У него были свои секреты. И она их охраняла.
1 - 10
Шли годы, и Луциану уже исполнилось шесть. Он сейчас был уже не младенцем, а довольно рослым мальчиком. Несмотря на это, Анфиса по-прежнему боялась отпускать его одного за калитку. Она знала, что местные не просто недолюбливали его — они ненавидели. Любой шальной камень, брошенный рукой деревенского мальчишки, мог обернуться бедой.