Однажды утром Анфиса проснулась от страшной слабости. Голова раскалывалась, всё тело ломило, а глаза не хотели открываться, будто веки были из свинца. Она никогда в жизни не чувствовала себя так плохо. Бывало, прихватывало, но она, стиснув зубы, шла и работала, молилась и двигалась дальше, находя в себе силы. Сейчас же не было ничего — только всепоглощающий жар и беспомощность.
Она почувствовала, как кто-то подошел к кровати. Холодная ладошка легла ей на пылающий лоб. Она знала, что это Луциан, но у неё не было сил даже шевельнуться.
— Мама, — раздался тихий, непривычно скрипучий голос, будто давно не использовавшийся.
Слово, которого она ждала все эти годы, прозвучало так неожиданно, что она из последних сил заставила себя приподнять веки. Перед ней стоял Луциан, его красные глаза были полны беспокойства. Он с трудом ворочал языком, непривычным к речи.
— Что… что ты сказал, милый? — прошептала она, едва слышно.
Он долго смотрел на неё, собираясь с мыслями, и наконец снова, уже чуть увереннее, произнес:
—Мама… плохая.
По щекам Анфисы покатились слезы. Она снова закрыла глаза, и сознание поплыло.
В следующий раз она очнулась от ощущения мокрого холода на лбу. Открыв глаза, она увидела над собой хмурое лицо бабки Марфы. Старуха, которая редко выходила из дому из-за больных ног, стояла тут, опираясь на клюку. Видимо, мальчик смог её позвать.
— Держи, выпей, — буркнула Марфа, суя Анфисе в руки какую-то склянку с мутной жидкостью. — И чтоб эта нечисть твоя за тобой смотрел, — кивнула она на Луциана.
И он сел. Молча, как страж, устроился на краешке кровати, взял её горячую руку в свои маленькие, прохладные ладони и сидел так, не двигаясь, пока она снова не погрузилась в тяжелый, исцеляющий сон.
На следующий день жар отступил, и Анфиса смогла кое-как подняться с постели. На столе лежал кусок черного хлеба и глиняная кружка с молоком.
— Откуда это? — спросила она у Луциана, который молча наблюдал за ней.
— Принес от бабки, — тихо, но четко ответил он.
Анфиса смотрела на него, пораженная. Она-то знала, что он умный не по годам, но почему он вдруг заговорил? Видимо, просто причины не было раньше. Так они и сидели за столом — в новом, непривычном, но таком долгожданном молчании, полном понимания.
1 - 11
Анфиса безмерно радовалась, что Луциан наконец заговорил. Но её радость скоро сменилась новым беспокойством: он говорил крайне мало, отвечая односложно, и только когда это было совершенно необходимо. Она по крупицам вытягивала из него слова, стараясь не давить и не спрашивать, почему он так скуден в речи. Видимо, таков был его характер — молчаливый и самодостаточный.
Постепенно он стал отдаляться. Сначала ненадолго исчезал во дворе, потом начал уходить за калитку. Анфиса с замиранием сердца смотрела ему вслед, но удерживать силой не решалась. Она понимала, что держать его в четырех стенах, как птенца в клетке, уже невозможно.
Однажды вечером он вернулся с улицы и молча положил ей в ноги тушку мертвого зайца. Анфиса ахнула от неожиданности. Вид дичи, принесённой её шестилетним сыном, вызвал у неё не радость, а холодок страха. Но Луциан стоял спокойно, его красные глаза смотрели на неё вопросительно, без тени волнения. Он просто отдавал ей то, что, как он понял, было нужно для дома.
Она взяла зайца и принялась его разделывать. И тут ждал новый сюрприз: в теле животного не оказалось ни капли крови. Она подняла глаза на сына, и в её взгляде читался немой вопрос. Луциан выдержал её взгляд и коротко пояснил:
— Поймал в лесу.
— Ты один ходил в лес? — всплеснула она руками. — Луциан, это опасно! Там волки, медведи, да и просто заблудиться можно!
Он покачал головой, и в его голосе прозвучала непоколебимая уверенность, странная для такого маленького ребенка:
— Для меня там нет опасности.
Эти слова, сказанные так просто и прямо, заставили Анфису замолчать. Она смотрела на своего сына — не по годам рослого, сильного, со взглядом, полным древнего, недетского знания. И впервые за долгое время она в полной мере осознала, что воспитывает не просто мальчика. Она растит вампира. И лес, пугающий для любого деревенского жителя, для него как родной дом.
Женщина молча кивнула, смиряясь с очевидным. Она вспомнила слова Касиуса — её сын не был обычным ребёнком. Попытка запереть его в четырёх стенах была бы не только бесполезной, но и жестокой. Лес, пугавший и манившего всех в деревне, был его стихией.