— Хорошо, — тихо сказала она, отводя взгляд от пустых глазниц зайца. — Но обещай мне… будь осторожен.
Он не ответил «обещаю», лишь ещё раз медленно и уверенно кивнул. Этого было достаточно.
С тех пор Луциан стал проводить в лесу всё больше времени. Анфиса перестала его удерживать, хотя тревога грызла её изнутри каждый раз, когда он исчезал за поворотом тропы. Но он всегда возвращался — целый, невредимый и почти всегда с добычей. Иногда это был заяц, иногда — дикая птица. Всегда обескровленная.
Она не спрашивала, как ему удавалось ловить их. В его движениях, ставших такими ловкими и бесшумными, был ответ. Он был хищником, и лес признал его своим.
Деревня, разумеется, не могла не заметить странного поведения «нечистого отродья». Шёпоты за спиной Анфисы стали громче, а взгляды — злее.
— Это он, погляди-ка! Совсем обнаглел, по лесу шляется! — крикнул как-то один из мужиков, увидев Луциана, выходящего из чащи.
— Дичь, поди, ворует из капканов! — подхватил другой. — Или колдовством своим морит!
Анфиса, услышав это, вышла из дома и молча встала рядом с сыном, положив руку ему на плечо. Она не сказала ни слова, но её поза говорила сама за себя: «Тронь его — будешь иметь дело со мной».
Луциан же, казалось, вообще не слышал этих выкриков. Он смотрел на кричащих мужиков с тем же безразличием, с каким смотрел на муравьёв, сновавших у его ног. Их злоба была слишком мелкой и незначительной, чтобы его трогать.
Однажды вечером, разделывая принесённого им фазана, Анфиса нашла в его перьях глубокие, аккуратные следы от двух клыков. Она вздрогнула, но промолчала. Всё стало на свои места. Он не просто ловил дичь. Он охотился. Так, как было заложено в его природе.
Она украдкой наблюдала за ним, когда тот сидел на завалинке, глядя на заходящее солнце. Его профиль был резким, не по-детски очерченным. Он был не её крови, не её мира. Но он был её сыном. И пока он возвращался к ней из своего тёмного леса, её мир имел смысл.
1 - 12
Время текло неспешно, и Луциану уже исполнилось десять. Он был гораздо выше и статнее любого сверстника в деревне, и это не ускользало от внимания односельчан. К нему относились с опаской, сторонясь и шепчась за спиной. Единственной, кто не испытывал перед ним страха, была ворчливая бабка Марфа, но и она, бывало, в сердцах обзывала его «нечистым». Анфиса же постоянно находилась на взводе, то и дело вступая в перепалки с местными тётками, тогда как мужики предпочитали делать вид, что мальчика не существует.
Как только Луциан смог донести ведро, не расплескав, он взял на себя всю тяжелую работу. Он таскал воду — и себе, и Марфе, — рубил дрова, делал всё, что требовало силы. Анфиса сначала сопротивлялась, но, видя, что огромное ведро, от которого у неё самой сводило спину, для него — пушинка, смирилась. Она видела, как легко и непринужденно он справляется с вещами, неподъемными для взрослого мужчины. И видела, как настороженно смотрят на это деревенские.
Однажды Анфиса возвращалась с рынка, неся в котомке скудные покупки. Она уже подходила к своему дому, как вдруг из-за угла в её голову прилетел камень. Раньше такое случалось — местные мальчишки, подстрекаемые взрослыми, могли швырнуть в неё или в Луциана камешек. Но те были мелкими, брошенными неумелой рукой. Этот же удар был сильным и точным. В глазах у Анфисы потемнело, ноги подкосились, и она рухнула в пыль. Голова гудела, по лицу струилась теплая кровь. Она лежала, не в силах подняться, а прохожие лишь бросали на неё испуганные взгляды и обходили стороной, ускоряя шаг.
В этот момент из-за калитки вышел Луциан с ведром. Увидев мать на земле, он бросил ведро, и вода с грохотом хлынула на землю. А в следующее мгновение он был уже рядом с ней, опустившись на колени. Он двигался с такой неестественной, мгновенной скоростью, что люди на улице замерли в ужасе. Только что он был у калитки, и вот — уже здесь, будто материализовался из воздуха. Толпа инстинктивно отшатнулась, образовав вокруг них испуганное кольцо.
Луциан не смотрел на них. Его багровые глаза, сузившиеся до тонких щелочек, были прикованы к крови на лице матери. Когда он поднял голову, его голос прозвучал тихо, но с такой леденящей интонацией, что у некоторых мурашки побежали по спине:
— Кто это сделал?
Никто не ответил. В наступившей тишине был слышен лишь прерывистый стон Анфисы.
Мальчик встал. Его лицо, обычно бесстрастное, исказила ярость. Он обвёл толпу взглядом, и, казалось, воздух вокруг него сгустился и похолодел. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, что-то страшное.