— И что же, принцессе даже не предложат кресла? Иезуит подался было вперед, но был остановлен взмахом руки Ренара.
— Вам некогда садиться, леди, — прошипел он. — У вас есть время только на то, чтобы принять решение, и все.
Ее презрительный взгляд заставил его добавить:
— Вы слышали, что королева приблизилась к моменту, который она считает своими родами.
Кивок. Это было единственным ее ответом. При видеуверенности своего противника Елизавета вдруг перестала доверять своему голосу.
— Она пролежит в постели неделю, возможно — две. К этому времени даже она сама убедится в том, что ошибалась. Даже ее стойкая надежда оборвется.
Елизавета нашла в себе силы отвечать. Возможно, их придал ей гнев.
— И вы называете это триумфом? Вам не стыдно ликовать, когда королева, моя сестра, придет в отчаяние? Неужели вам ее не жаль?
— Мне никого не жаль. Мне нужно только одно: чтобы эта страна сохранила святую веру и верность Империи, и ради этого я готов на все. На все!
Эта страсть, ярко освещенная свечами, заставила ее замолчать. Ренар вытащил пергамент и протянул его пленнице.
— Вы подпишете это, леди? Вы согласитесь выйти замуж за короля Филиппа после смерти вашей сестры, если она скончается бездетной? Что и произойдет.
Елизавета смогла только покачать головой. Ренар протянул руку назад и поставил на стол рядом с шахматной доской небольшую деревянную шкатулку. Крышка ее была опущена.
— Возможно, вот это заставит вас изменить решение. — Длинные пальцы погладили древесину почти лениво. — Потому что если вы не подпишетесь, то знайте: то, что здесь хранится, будет положено королеве под кровать. И это обнаружат только в минуту ее глубочайшей печали, когда она начнет задавать тот вопрос, который задаем все мы, лишаясь того, чего больше всего хотели. — Его голос стал пронзительным, жалобно вопрошая: — «Почему? Почему я так проклята? Святая я? Хорошая я? Мария, моя тезка, Матерь Божья, почему я?»
На его лице плясали блики света.
— И то, что лежит в этой шкатулке, даст ей ответ. Увидев это, она поймет, кто ее проклял. Она снова увидит женщину, память о которой ей ненавистна. Женщину, дочь которой хочет превратить ее подданных в еретиков, украсть ее корону, совокупиться с ее мужем. — Ренар понизил голос и теперь шептал: — Потому что в этой шкатулке лежит не что иное, как шестипалая рука вашей матери — Анны Болейн!
Он резко откинул крышку и торжествующе поднял над ней канделябр.
Елизавета пошатнулась — ей показалось, что она не удержится на ногах. Несмотря на множество свечей, она не могла проникнуть взглядом за пелену, опустившуюся между нею и столом. Однако принцесса понимала, что должна увидеть то, что ей противостоит. И, твердо переставляя ноги — Элиза, дочь Гарри, дочь своего решительного отца! — она заглянула в шкатулку.
Сначала пришло отвращение — мгновенное, жуткое потрясение. Однако она сделала новый вдох, еще один — и наконец пристально посмотрела на тот ужас, который обнаружился под крышкой. Тянулись долгие секунды, отмеряемые дыханием и треском свечей. Наконец, снова овладев голосом, Елизавета заговорила:
— Говорят, я многое унаследовала от матери, которой почти не знала. Овал лица, форму глаз и бровей. И еще, как я слышала, определенное изящество… рук.
Она подняла кисть, изящно взмахнула перед собой, заставив все взгляды проследить за ее движением, а потом продолжала все увереннее:
— А еще говорят, что у моей матери было шесть пальцев. Но как я ни всматриваюсь, вижу перед собой только пять. Пять! И хотя я почти не помню моей матери, две вещи о ней я знаю твердо. Во-первых, она не была мужчиной. И во-вторых, она не была клейменым убийцей.
В комнате воцарилась тишина — такая глубокая, что было слышно, как горят свечи. Посол продолжал смотреть все так же торжествующе: казалось, он не услышал последней фразы Елизаветы, внутренне прислушиваясь к тем словам, которые рассчитывал услышать, — к словам, которые объявляли о ее полной покорности его воле. Молчание было прервано только тогда, когда Томас, прихрамывая, подошел к столу и заглянул в шкатулку.
— Святый Боже! — вымолвил он. — Святый Небесный!
Только тогда Ренар ожил, схватил шкатулку и развернул ее к себе. Он опрокинул ее — и на стол перед ним выпало то, что в ней лежало. Посол отшатнулся и рухнул в свое кресло.
— Что?.. Что?.. — только и смог выговорить он. Снова повисло молчание, но на этот раз не столь долгое.
Нарушила его принцесса. Она шагнула к столу и посмотрела на шахматную доску. На свою королеву, окруженную и скованную фигурами Ренара.