Неожиданно ветер переменился: теперь он долетал из расположенного внизу города и приносил с собой совсем иные запахи, которые куда больше соответствовали настроению и мыслям пленника: морская соль и гнилостная вонь гавани — старые причалы, разлагающаяся рыба, извращенные люди. Когда Фуггер приехал в Тоскану, он высадился именно здесь, в гавани Ливорно. Почти двадцать лет тому назад. Тогда гавань была вонючим рыбным садком, и таковым она и осталась. Этот почти райский уголок, спрятанный за иезуитскими стенами, ничего не менял в общей картине.
Все осталось прежним. И тогда, двадцать лет назад, Фуггер прибыл сюда в поисках руки Анны Болейн, и теперь уезжает ради тех же поисков. Через несколько часов, с приливом, они отплывут во Францию.
Ему позволили здесь сидеть. Его не сковали кандалами, и единственной предосторожностью — на тот случай, если человек, у которого едва осталась половина руки, задумает вскарабкаться через высокие стены, — был солдат, дремавший в тени дверного проема. Джанни вышел всего один раз в течение всего дня, бросил взгляд в сторону пленника, что-то сказал охраннику и снова ушел, поглощенный своими приготовлениями. Он унаследовал самоуверенность своего отца, это было заметно. Юный Ромбо решил, что Фуггер едва ли достоин охраны. И он, разумеется, прав: покуда тот медальон висит у Джанни на шее, Марии грозит страшная опасность и Фуггер совершенно бессилен. Как был он бессилен на протяжении почти всей своей жизни.
Пленник попытался заговорить с юношей, которого когда-то учил латыни и греческому, но Джанни ушел — не желая слышать известий о близких и не объясняя причин своих поступков. А вот второй его тюремщик, иезуит Томас, — этот готов был слушать. И Фуггер излил иезуиту почти все из того, что ему хотелось сказать Джанни: о семье, о верности и любви… Он говорил и говорил, пока не дошел до истории о шестипалой руке и не осознал, что улыбка и неопределенный, мягкий взгляд англичанина — это оружие и что его слушатель находится на стороне врага.
Когда солнце наконец опустилось за стену, на невысокой башне зазвонил колокол. Садовники положили мотыги, вилы и лопаты и направились к дому. Томас появился в дверях, отыскал взглядом Фуггера и поманил его к себе.
— Я знаю, что у тебя нет аппетита, друг, но поесть нужно. Мы отплывем с ночным приливом, и думаю, что в море нас будут кормить не так хорошо. — Он взял искалеченную кисть Фуггера. — Но позволь мне сначала поменять эту повязку. Здешний травник сделал новый настой из растения, которое прислали наши миссионеры в Индии, и его благословила рука самого Франциска Ксавье. Он говорит, что «жасмин» благотворно действует на кровь. Нам необходим больший приток к твоей руке, чтобы ее можно было сохранить.
Фуггер позволил вывести себя из людского потока, который стекался в трапезную. Его руку обработали настойкой, а потом завернули в чистое полотно. Мягкие вопросы Томаса пленник пропускал мимо ушей. Когда перевязка была закончена, Фуггер просто прошел за закутанной в плащ фигурой в зал для трапез.
Хотя рядовые члены отряда ужинали с остальными братьями и послушниками, Джанни, Томас и Фуггер присоединялись к главе этих иезуитов, Николаю — болтливому неаполитанцу, обильному телесами и скудному волосом. Они сидели за небольшим отдельным столом, предназначенным для почетных гостей. Бумаги Томаса, подписанные императором и высокопоставленными членами Общества Иисуса, гарантировали ему особое внимание. Внимание, без которого Томас предпочел бы обойтись, потому что брат Николай, обитавший вдали от интриг Рима, изголодался по разговорам и жаждал сообщить свое мнение по поводу всего того, что делается неправильно и что следовало бы предпринимать. Томас предпочел бы слушать отрывки из Библии, которые читались за аналоем в дальнем конце зала, но из вежливости кивал и даже изредка отзывался. Джанни ел мало, почти не пил, ничего не говорил и ко всему прислушивался, Фуггер только смотрел в тарелку, пока Джанни шепотом не приказал ему есть.