— Скоро он снова полетит, миледи. Как и вы.
Филипп! Она тотчас представила его себе: его хрупкое сложение, утонченные черты, рыжеватую бородку. Эта картина вызвала у нее улыбку. Елизавета понимала, что ей не следовало бы испытывать к нему симпатию. Она знала, что ее союзникам ненавистна сама мысль о нем и об испанском союзе. Когда Филипп навестил пленницу на следующий день после разговора с Ренаром, она пыталась держаться отстраненно, обращаться с ним с холодной любезностью. Однако его величество оказался отнюдь не надменным кастильцем, каким считали его невольные подданные, а образованным и чутким человеком, полным обаяния и обладающим недюжинным чувством юмора. Именно от Филиппа впервые за долгие годы Елизавета увидела доброе отношение. Он пообещал замолвить за нее слово перед королевой, он вывел ее из тесных комнат на свежий весенний воздух — в самое чудесное время года ее любимой Англии. В тот первый день, когда он узнал, как она обожает скачки, Филипп одолжил Елизавете свою любимую кобылу. Его величество взял пленницу в парк Буши и продемонстрировал ей свое умение, собственноручно убив опасного оленя-самца, которого они загнали. Выказанную им храбрость одобрил бы даже ее отец.
Елизавета заметила, что держит белого короля, и быстро отдернула руку, вытирая пальцы о юбку, словно для того, чтобы избавиться от какой-то грязи. Ее впечатления о Филиппе не соответствовали реальности, потому что испанский король составлял часть плана Ренара — плана, направленного против нее. Более того, Филипп Испанский и был окончательной целью этого плана. Елизавета не упоминала об этом при разговоре с королем и уж конечно не спрашивала его об этом. Подобный вопрос был бы нарушением этикета. Да и в любом случае Филипп мог бы только отрицать такую возможность. Он всегда держался с Елизаветой исключительно в рамках приличий, с восхищением отзываясь о своей супруге-королеве и выражая неизменное уважение к ее стойкости и вере. Но несмотря на всю его благопристойность, когда они выезжали верхом или прогуливались по аллее вязов, которая тянулась у восточной части дворца, в паузах, наступавших после смеха или окончания какого-нибудь оживленного спора по поводу классиков (Филипп был столь же хорошо начитан в латыни и греческом, как и она сама), Елизавета порой ловила на себе его взгляды. И в этих взглядах, как и в тех, что порой адресовали ей другие мужчины, она видела страсть — страсть, которая одновременно волновала и пугала ее.
Однако мысли о Филиппе не помогут ей в игре — в обеих играх! Вечером Ренар будет ожидать ее очередного хода. Она не видела посла с момента их последней, крайне неприятной встречи. С тех пор их контакт ограничивался обменом записками, содержавшими ответы на очередной ход противника. Сосредоточившись, она стала искать способ переиграть его.
Существовал один ход, который на какое-то время ее защитит, — почти единственная ее возможность продержаться. Обмакнув перо в чернильницу, Елизавета уже наклонилась к столу, чтобы нацарапать несколько слов на куске пергамента, когда услышала, что в замке двери у нее за спиной повернулся ключ. Обычно примерно в это время Кэт, ее служанка, возвращалась в комнату с полуденной трапезой.
— Отнеси туда, Кэт, к окну. Я хотя бы смогу выглядывать за решетку моей тюрьмы. А потом можешь передать вот это сифилитику-Лису, да поможет ему Господь с каждым Днем загнивать все сильнее.
— Думаю, вы не обидитесь, если я не скажу «Аминь».
Принцесса выпрямилась, неспешно промокнула пергамент, вернула перо в чернильницу. И, уже готовая к разговору, повернулась к нему с улыбкой:
— Посол! Вы еще живы?
— Несмотря на ваши благие пожелания, жив. — Ренар наклонился в низком дверном проеме. — Мне можно войти?
— Кажется, вы обычно не просите разрешения. Пожалуйста.
— Ах, но… Видите ли, король говорит, что мне следует исправить свои манеры. — Ренар вошел с улыбкой на тонких губах. — В конце концов, когда-нибудь вы можете стать его королевой.
Елизавета напряглась.
— Я могу стать… королевой, это так, хотя — да хранит Бог мою сестру и ее трон! Однако я благодарна его величеству за то, что он преподал вам урок этикета. Меньшего я от него и не ждала. Жаль, что он не слышал всего, что я о вас думаю.
Ренар пропустил ее выпад мимо ушей и принялся рассматривать шахматную доску. Несколько мгновений спустя он произнес:
— Значит, вы продолжаете угрожать. Хорошо. Нет, я не намерен отдавать вам своего рыцаряnote 1. — Его тонкие пальцы сомкнулись на ладье, сняли ее с доски и передвинули на новую позицию. — Боюсь, что это означает шах и мат примерно в семь или восемь ходов.