Елизавета не привыкла к тому, чтобы ее молитвы были услышаны, и уж тем более так быстро. Послышались голоса, затем в соседней комнате раздались шаги — и перед ее глазом, прижатым к отверстию, предстала настоящая процессия. Вереница слуг несла какие-то предметы, которые Елизавета поначалу приняла за большие деревянные ящики. Затем, когда слуги поставили их на пол и отошли, эти коробки начали раскачиваться, и Елизавета узнала в них колыбели. Все они были вырезаны из древесины различных цветов. А потом до слуха принцессы донесся наконец голос, который был ей знаком и который она давно мечтала услышать снова. Голос сестры. Голос королевы.
— Милорд, идите же сюда и помогите мне выбрать. Боюсь, я совершенно растерялась среди этого разнообразия.
Елизавета попыталась найти взглядом источник этого голоса, но Мария оставалась за пределами ее поля зрения, чуть левее. Зато она увидела затылок и край бороды собеседника королевы.
— Все они чудесны, и каждая была бы достойна самого Спасителя.
Ренар наклонился, на мгновение пропав, а потом выпрямился и снова появился перед глазом Елизаветы.
— Вы действительно так считаете? Позвольте, я посмотрю поближе.
Елизавета не слышала голоса сестры почти два года и все-таки сразу отметила произошедшие в нем перемены. Однако и это не подготовило принцессу к тому зрелищу, что вдруг предстало ее взору. Королеву под обе руки поддерживали ее фрейлины. Елизавета невольно ахнула — и тотчас увидела, как Ренар раздраженно дернул головой в ее сторону.
Мария никогда не была хорошенькой, и все же черты ее лица были мелкими и нежными, волосы — густыми, а кожа — розовой. Теперь ее бледные щеки стали одутловатыми, лицо покрылось пятнами и распухло, поредевшие волосы были непричесаны. Ее глаза — самое привлекательное, чем обладала Мария, — потускнели, и темные тени подчеркивали мрачное расположение ее духа. Королева пыталась вернуть им былое оживление и блеск, осветить их улыбкой, но это только подчеркивало ее напряженность. С помощью фрейлин она нагнулась, чтобы качнуть одну из колыбелек.
«Если она ждет ребенка, то все это можно еще объяснить. Но если Ренар прав в своих предположениях… Ох, какой ужас!»
Елизавете едва удалось подавить второй вздох. Она смотрела, как Ренар приникает к уху королевы и что-то нашептывает ей.
Мария отозвалась:
— Государственные дела, посол?
— Мне жаль затруднять ваше величество, но… Мария приподняла руку.
— Это — часть того груза, который приходится нести королеве. Можете усадить меня вон в то кресло, а потом оставьте меня.
Слуги исполнили ее приказ и, откланявшись, ушли. Королева сидела лицом к портрету, позади которого пряталась Елизавета. На секунду принцессе даже показалось, что их взгляды встретились. Она не смела отвести взор, не смела опустить занавеску в нарисованном глазу. А потом Ренар шагнул ближе, и печальные очи Марии устремились на него.
— Эти дела снова имеют отношение к вашей сестре, ваше величество. Она просит, чтобы ее допустили свидеться с вами.
— Я не намерена ее видеть.
— Ей это передали, ваше величество. Однако она умоляет объяснить ей причину.
— Причину? Она требует, чтобы я объясняла ей причину? — Елизавета увидела, как на лице ее сестры отразилась горечь. — Скажите, чтобы она посмотрелась в зеркало. Там она увидит причину.
— В зеркало, ваше величество?
— Там отразится лицо ее шлюхи-матери, соединившееся с лицом человека, которого она околдовала, — моего бедного отца, да будет благословенна его память.
— Вы считаете, что на покойного короля действительно воздействовали магией?
— А как могло быть иначе? — Голос Марии перестал звучать так напряженно, наполнился страстью. — Он любил мою благородную матушку: об этом по-прежнему говорят его стихотворения, посвященные ей песни. Он любил Церковь — разве он не выступал против Лютера и не получил за это титула «Защитник веры»? Однако он отвернулся от них обеих — от достойной королевы и Святой Церкви — ради этой… этой еретички Анны Болейн! Как она могла победить такое благородство, если не с помощью колдовства?
Ренар пристально посмотрел на картину — на Елизавету, — а потом вновь обратился к королеве и пробормотал:
— Вы ведь не считаете… Вы не поверите в то, что дочь могла унаследовать от матери не только внешность?
Казалось, на миг обе сестры затаили дыхание. Первой пришла в себя Мария. Понизив голос, она проговорила: