От плана пришлось срочно отказаться, как только Урия перевел взгляд обратно, на мощеную дорожку, терявшуюся в сумерках. В те секунды, когда он поднял голову, чтобы помахать стражникам, преследуемый исчез. Двигаясь стремительно, Урия остановился у башни Вейкфильда. Он услышал журчание Темзы, текущей через ворота Предателя, и собрался было двинуться дальше, когда до него донеслись новые звуки. Первый принес чувство облегчения, второй заставил улыбнуться. Соглядатай заглянул за угол стены и убедился в своей правоте: посол, чью чашу Урия держал наполненной весь вечер, стоял на верхней ступени каменной лестницы и, напевая, облегчался в воду прилива.
— Славная ночь для этого, не так ли, милорд? — проговорил Урия, отступая от стены.
— Шлюхин сын! — вскрикнул Ренар, одной рукой хватаясь за шпагу, а второй пытаясь заправиться, так и не закончив своего дела. — Кто это? Я кликну стражу!
— Не стоит тревожиться, милорд. Это всего лишь я, Урия Мейкпис. Прошу прощения, что помешал.
И он сделал еще шаг вперед, поднимая фонарь, который до сих пор прятал под плащом, и поднося его к своему лицу.
Ренар, который уже почти справился с застежкой, обнажил шпагу и вытянул ее вперед. Щуря глаза, он посмотрел поверх клинка.
— Я тебя знаю?
— Надеюсь, сэр. Я подавал вам вино всю ночь. Урия не мог решить, когда у посла было более забавное выражение лица: сейчас или за несколько мгновений до этого.
— Но ты говоришь по-французски!
— И по-итальянски, хотя не так бегло, как раньше. И, кстати, по-немецки. Наемнику полезно знать несколько языков помимо родного.
Ренар немного успокоился.
— Значит, ты был наемником, а теперь ты — шпион. А это что? — Шпага устремилась к руке Урии, в которой тот держал фонарь. Ее кончик уколол в центр буквы «У», так что вытекла капля крови. — И к тому же убийца! Думаю, мне все-таки следует позвать стражу.
Урия лизнул ранку.
— Если я и шпионил, милорд, то только для того, чтобы оказать вам услугу.
— Вот как! — Ренар шагнул вперед, держа шпагу перед собой и заставляя Урию отступить. — И какую же услугу ты собрался мне оказать?
— Ваше превосходительство за ужином выразили желание познакомиться с неким палачом королевы.
— Да?
Еще один шаг вперед, еще один шаг назад.
— Он — мой друг, — продолжал Урия.
— Неужели? И насколько хороший друг?
Шпага уперлась в камзол Урии на уровне груди. Тот даже не посмотрел на нее.
— Ну, не бесценный, милорд. Определенно не бесценный.
* * *Хотя солнце встало всего час назад, Лондонский мост уже был заполнен народом. Однако не это шумное, суетливое человеческое море замедляло шаги Жана, и не тяжесть тележки, нагруженной бочонками с элем Урии, заставляла его тяжело дышать. Это сделал всего один взгляд, брошенный в пространство между зданиями. Жан поспешно отвел глаза, но было уже поздно. Башни Тауэра заполнили его мысли воспоминаниями. Они нависали над рекой, серые и суровые, и Ромбо с трудом заставил себя двигаться дальше. Ему стало холодно.
— Какой сегодня день?
Его хриплый голос донесся до чернобрового мужчины, шагавшего впереди, — ирландца, хозяина «Овна» и подручного Урии. Магоннагал — так его зовут.
— Чего? — хмыкнул тот. — Какого-то святого, ты об этом? Тут каждый день — какого-нибудь чертова святого. Эй, с дороги! — крикнул он идущему впереди, а потом снова обернулся и добавил: — Святого Экспирия, покровителя плуга и чертова сева. Девятнадцатое мая.
Жан это знал. Конечно, знал. Подсознательно емухотелось об этом не помнить.
— Отец! В чем дело?
Анна встревожилась. Должно быть, его лицо мучительно исказилось.
— Ни в чем, дитя, ни в чем. Помоги ему толкать тележку. Я вас догоню.
«Девятнадцатое мая! Тот самый день! Как такое могло получиться?»
Девятнадцать лет тому назад в этот самый день он в последний раз побывал в крепости, к которой сейчас приближался. Девятнадцать лет прошло с тех пор, как он отрубил Анне Болейн голову и дал клятву, забрал ее знаменитую руку и отправился в свой долгий путь. Сколько жизней затронула та клятва, сколько смертей она принесла? А еще — рождение девочки, которая сейчас встревоженно оглядывалась на него с моста, и мальчика, который, по словам Урии, ждал их впереди. Девятнадцать лет — и круг замкнулся, путь привел к самому началу, рука вернулась. Все эти страдания — и впустую!
Жан окаменел, и толпа с руганью обтекала его неподвижную фигуру. Вся его жизнь вдруг представилась ему пустой насмешкой, отвратительным маскарадом, разыгранным какими-то своевольными, непонятными богами. Он был их марионеткой, игрушкой. И вдруг Жан ощутил твердую уверенность в том, что этот маскарад приближается наконец к развязке. Его вызвали обратно на сцену, чтобы он мог умереть.