Сильный восточный ветер разносил его над толпой, принося первый запах горелой плоти. В центре людского водоворота Жан разглядел огромную фигуру Мейкписа, который, скинув камзол, сновал между двумя вертелами, подгоняя мальчишек, вращавших их, и поливая жиром две бараньи туши. Подливу Урия зачерпывал большой ложкой из желоба между двумя кострами. Жан увидел, что Мейкпис заметил их — по крайней мере, Магоннагала, который размахивал высоко поднятой палкой с красной тряпицей. Подняв ложку в знак приветствия, Урия повернулся к кому-то, кто стоял рядом с ним, но за дымом Жан не смог рассмотреть его собеседника.
— Эль! — провозгласил ирландец, стуча палкой по бочонку. — Лучший сладкий эль из «Овна» в Саутуорке!
Те, кто стояли рядом, тотчас начали напирать на них, размахивая деревянными кружками и мелкими монетками. Жан и Анна, стиснутые толпой, поднялись по ступенькам.
Он как раз повернулся к дочери, собираясь в тщетной надежде спросить, не видит ли она Джанни, когда звуки труб заглушили его слова. Они раздались из глубины Белой башни, и при этом сигнале ее массивные, кованые железом двери широко распахнулись, словно звук прятался за ними. Последняя нота еще эхом отдавалась от стен, когда к ней присоединился новый звук — глухая дробь одного-единственного барабана. Все взгляды устремились на темный портал, откуда вытекало шествие. Его возглавляли копейщики, облаченные в алые камзолы и черные трико — мундиры охраны Тауэра. Четыре шеренги по пять человек в каждой. Пики они несли опущенными, и толпа быстро расступалась перед остриями, образуя коридор. Позади копейщиков шел барабанщик, дробью задавая темп движения. За ним шествовали пять трубачей, которые несли молчавшие теперь трубы, опустив их вниз. Затем следовали священники — шестеро, в белых сутанах. Трое тащили черные шелковые знамена, рассеченные белым крестом, где в правом верхнем квадрате поднимался Агнец. Один раскачивал кадило, из которого летели клубы благовонного сандалового дыма, двое сжимали громадные алтарные свечи с защищенным от ветра пламенем. Четвертый звонил в тяжелый колокол. Все шестеро на ходу пели по-латыни «Miserere» стройными, заунывными голосами.
В толпе начались крики: за священниками показались те, на чью смерть пришли посмотреть. Четверо осужденных были одеты очень просто, как паломники, в простые накидки. Они шли босиком. У троих — одного огромного мужчины и двух женщин — руки были связаны за спиной, тогда как четвертый, юноша, единственный, кто плакал, сжимал в свободных руках полено. Рядом с каждым из осужденных фигура под капюшоном держала молитвенник. Спрятанные под тканью лица наклонялись к пленникам, в тенях шевелились губы. Только мужчина в черном плаще, шагавший рядом с юношей, молчал, держа руку у него на плече.
— Почему он несет полено, отец? Что это означает? — спросила Анна.
— Он раскаялся. Так что он несет хворост. Этого юношу сегодня не сожгут.
А вот и конец процессии — отряд лучников, следовавший за несколькими богато одетыми мужчинами, членами совета. Тем временем головная часть шествия уже достигла ряда солдат, выстроившихся перед местом казни. Те расступились, и стражники и священники разошлись между столбами. Плачущий юноша бросил свое полено, и облаченный в черное утешитель увел его прочь. Остальных осужденных схватили палачи в масках. Они сковали их железными обручами, которые были прибиты к центру столбов. Вокруг каждого столба начали складывать пирамиду поленьев, которые укладывались поверх груды сухого хвороста. Снова зазвучали трубы. Когда их призыв замолк и священники закончили песнопения, ударил барабан. Один удар, два, еще один.
Двое сопровождавших под капюшонами, которые все это время молились рядом с грешниками и увещевали их, теперь отошли и встали позади советников. Третий, находившийся рядом с огромным еретиком, двинулся в противоположную сторону, к жаровне, где ему вручили зажженный факел. Подняв его высоко над головой, он в такт ударам барабана медленно двинулся к первому столбу — к мужчине, от которого он только что отошел и чьи губы продолжали шевелиться в непрестанной молитве. Толпу сковала тишина — настолько глубокая, что на фоне барабанного боя и щелканья шелковых знамен на ветру, на фоне шепота мучеников слышно стало потрескивание пламени.
В ту минуту, когда факельщик сбросил капюшон, Анна схватила Жана за руку и вскрикнула так, словно ее ударили ножом. Ему не удавалось проникнуть взглядом за клубы дыма, отделявшие его от места казни, не удавалось разглядеть то, что увидела дочь. Однако невозможно было не узнать голоса, который зазвучал в следующий миг, — невозможно, хотя Жан и не слышал его уже три года, хотя он и стал ниже и потерял былую тосканскую резкость.